Амулет сарматского шамана

Со стороны главного наместия доносился стук топоров. Неприятные назойливые звуки, вызывающие у Ильяны почти физическую боль. Когда стихали топоры, можно было расслышать дребезжание пилы, вгрызающейся в дерево. Мерзкие повторяющиеся трели. Сначала растянутое хриплое «дррррррррр», потом короткое визгливое «вжих!». И снова, и снова, и снова. Князь велел вернуть от моста обратно две подводы с лесом и поставить посреди наместия помост с шибеницей. Собирается прилюдно и люто казнить захваченных татей. Дабы иным горячим и не слишком мудрым головам татевать неповадно было. Пленённых разбойников было четверо. Остальных, захваченных врасплох сонными, сытыми и пьяными, дружинники или порубили на куски на месте, или, сочтя, что до казни они не доживут, добили потом. По слухам, один или двое из членов шайки сумели удрать, но в целом можно было сказать: с ватагой Кривоносого Дюра покончено. Пару лет они нагоняли страх на окрестное обывательство и попортили немало крови князю и его дружине, но сколько веревочке ни виться, конец рано или поздно придет. Вот и дотатевали. Ильяне, разумеется, разбойников жалко не было. Грабили, насильничали, убивали. Они точно такие же нелюди, как те чудины, которые в свое время убили ее родных и сожгли осаду. Смерть, конечно же, заслужили. Но всё равно, стук топора и унылые визги пилы, доносящиеся через окна вежи, раздражали и тревожили. Как тревожит больной зуб, который еще не разболелся по-настоящему, но подспудно даёт о себе знать. То на холодную воду кольнет, то на горячую похлёбку заноет, то просто напомнит о себе неприятным ощущением, которое даже болью еще назвать нельзя, но всё одно раздражает. Бррр! Казнь назначили через три дня. Жаль, уехать ранее никак не получится, даже если мост удастся до того времени оправить. Караванщики, ждущие на гостевых дворах возможности продолжить путь, не упустят случая остаться и посмотреть на расправу с повестными татями. Какая уж разница, раз и так застряли на две недели, уедут ли днём раньше или днём позднее… А тут такое зрелище! Не каждый день и не каждый год вешают разбойников, держащих в страхе всю округу. Специально для этого послали за палачом в Браничево, за три дня как раз должны успеть обернуться. Был здесь и свой городской кат, но тамошний мастер заплечных дел прослыл умением на всю округу. Анна под большим секретом поведала, что порешил князь: сначала татей будут бичевать до обморока, а потом проденут под ребра железный крюк, и на том крюке подвесят на шибенице. Не то, чтобы Ильяна была с таким наказанием не согласна, тати себе лютую смерть заслужили, но она очень хорошо понимала, что умирать им придется долго. И смотреть на всё это ей совершенно не хотелось. Глазеть из чистого любопытства, само собой, она на наместие не пойдет. Но вот не слышать происходящее она не сможет. Окна лекарской вежи выходили на обе стороны: половина на площадь, половина на двор замка. И если сейчас она распрекрасно слышит визг пилы, то и вопли истязаемых будет слышно так же отчетливо. И закрытые окна не помогут. А каково будет Анне? Она-то, в отличие от знахаркиной ученицы, присутствовать на расправе обязана. Обязана будет стоять возле отца и мачехи, сохраняя покойный и достойный вид. А может, княжне всё равно, и она не мучается по такому поводу? Анна — кремень! Не растерялась тогда на реке, как она, Ильяна. Не колеблясь, бросилась в реку спасать человека, в тот момент еще не зная, что спасает отцова дружинника. Не запаниковала, когда её вынесло на стремнину, смогла вытащить почти уже не владеющего телом кметя на берег. Сообразила, что надо скакать за помощью, тогда как она, Ильяна, просто стояла, раззявив уста. И это при том, что княжна на целый год ее моложе! Воистину, достойная дочь своего отца и своего рода Неманичей. Будь она сыном, лучшего наследника княжества Стефан Милутин и желать бы себе не мог. Но несправедливая судьба каким-то недоразумением сотворила её только дочерью. Ученица травницы вздохнула, обмакнула тонкую кисть в индиговый краситель и продолжила обнову очередной рукописи. Какая это, всё же, замечательная работа, оживлять выцветшие рисунки! Ильяна попробовала себе представить такую жизнь: жить в княжьем дворце, водить дружбу с княжной и заниматься удержанием в порядке учёных книг, а ещё сбором трав для придворной аптеки. Вообще-то это очень неплохо, когда по возвращении твоего коня возьмет конюх, расседлает, напоит и вычистит. Промокшую грязную одежду заберут прачки и принесут ее тебе уже сухой и чистой. Истопник принесет дрова для камина. И пищу варить не нужно самой, внизу, на кухне, еда всегда в изобилии. А то и спускаться не надобно, корзину со съестным донесут прямо в лекарскую вежу. Размечталась… Пустое, потому что князь не позовёт наставницу стать придворным медиком. Потому что она не муж, а только баба… Кончик кисти аккуратно выписывал ярко-голубые лепестки цветов, похожих на звездочки. Пролески. На исконном образце их не было, но Ильянка решила их добавить в рисунок. Для красоты. Очень уж ей нравились эти весенние цветы, которые как раз сейчас цвели почти повсюду и выглядели как малюсенькие кусочки неба, упавшие на землю. И Анне они любы, недаром же вчера выпросила нарисовать их себе — как узор для вышивания. А говорила, что рукоделие терпеть не может. Если честно, Ильяна была удивлена, узнав, что дитя княжеского рода должно регулярно терзать свои пальчики пяльцами, полотном, иглой и нитью. Хризостазия-то, небось, не княжна вовсе, однако ж даже волосы расчесать и заплесть своими руками не удосужится, всё делает нянька. Анна же поведала, что её к рукоделию приучали сызмальства, дабы к свадьбе своей была способна жениху тонкую нижнюю сорочку ушить собственноручно. Как требует традиция. Где же она, интересно? Так получилось, что за последние пару дней они очень с княжной сблизились. Анна просиживала у них в веже часами, или помогая с нехитрыми работами, или просто сидя и наблюдая. Если работа оказалась для её рук слишком уж хитромудрой. Рисование, например, княжне никак не шло. А сегодня уж день давно перевалил за полудние, а её всё нет и нет. Ильяна поймала себя на том, что когда они уедут, ей будет не хватать этой, на первый взгляд заносчивой и безоглядной к окружающим, девчонки…

***

Народу в городе прибывало. Ильяна ещё давеча заметила, выбираясь с княжной на конную прогулку, что с приближением дня казни улицы Бела Града становятся всё многолюднее. Корчмы и постоялые дворы были так переполнены, что пришлый люд выплескивался из них на прилежащие улицы. Подводы и крытые брички постепенно заполняли пространство, чем ближе к главному наместию — тем теснее. Если бы князь не распорядился гнать их с площади в три шеи, там бы, наверное, яблоку упасть было негде. За вступ в город каждой подводы, брички или телеги стражники при вратах брали по три медяка, но владельцы любого колесного чуда с лихвой вратили себе деньги. Предлагая свою колымагу в качестве временного пристанища для тех, кто не успел попасть на постоялый двор. Даже кусок мостовой под телегой стал внезапно приносить доход: владельцы ближайшего дома требовали мзду с хозяина лошади, тот в свою очередь драл медяк с тех, кому не хватило места на телеге и кто на ночь устраивался спать под ней. Подстелив охапку соломы, а то и просто кусок дерюги — благо, что дни наступили солнечные, а ночи относительно теплые. Такой людской наплыв объяснялся легко. Посевная уже закончилась, а время прополки и, тем более, сенокоса ещё не пришло. Этот период передышки от полевых работ крестьяне и горожане издавна использовали для торговли — весенней ярмарки. Самое время продать товар, изготовленный зимой: инструменты и ткани, добытые и выделанные шкуры, ремесленные изделия ковачей, шорников и горшечников. А сейчас еще такой повод наведаться в город! За два с лишним года разбойничья ватага много кому нанесла шкоду. Почти у каждого встречного отыскался избитый, убитый или ограбленный ими родственник, односельчанин, знакомый, на худой конец — знакомый знакомого. И эти люди сейчас валом валили в город, чтобы своими глазами убедиться: разбойникам пришел конец. Кстати, надысь изловили еще одного ватажника, из тех, кому сперва удалось уйти от княжей дружины. Сдали его свои же сельчане, когда пытался отсидеться в родном селе. Схватили его, скрутили и доставили князю. А сейчас дворный князев кузнец спешно ковал для него еще один, пятый крюк. Да, людно на улицах, людно. У южных врат при крепостной стене целое стихийное торжище образовалось. Только успевай в толпе крутить головой направо и налево, разглядывая выложенное и вывешенное на продажу добро. И, главное, мошну стереги! Все князевы служки в один голос предупреждали, твердили, что кругом мошенников полно, срежут кошель — и не заметишь как. А стеречь в этот раз Ильяне было что. Это давеча в Киеве граде она могла беззаботно зевать по сторонам, не имея за душой ни гроша. А сейчас в её поясном кошелике лежало целых пять серебряных монеток. Одну ей князь Стефан дал уж неделю тому назад за оправу книги, вторую — за помощь при лечении пса, третью — за то, что вместе с Анной спасали из реки кметя. И еще две, сегодня, князь вручил ей опять же за починенные книги и рукописи. Отдельно дал плат наставнице и отдельно ей, Ильяне. За такие деньги уж можно было присмотреть какую-нибудь достойную вещь в подарок для Ставра. Вот и пошла глянуть на торжок, может, за что подходящее глаз и зацепится? Но товар тут продавали или совсем нехитрый, крестьянский, или не такой, который бы годился в долгую трудную дорогу. Не корзины же и домотканые половики, право, в подарок из дальних земель везти! Или вот душегрейки меховые, снаружи сукном обшитые и покрыты богатой разноцветной вышивкой. Щегольская вещь! Только вот… только вот дарят такое мужу или жениху, а она, Ильяна, Ставру кто? Да и не знает справного размера. Помнит Ставра мальчишкой, а за два года-то парень поди уж в мужа вымахал? Нет, не годится это, не годится. И сапожный, и платяной товар девочка лишь погладила очами. Задержалась при горшечнике. Очень ей залюбились обливные, покрытые цветной глазурью жбаны, кружки, миски и блюда. И не только ей. Жёнок с завидущими глазами столпилось тут достаточно, немало счастливиц не только зевали, но и покупали себе то жбан расписной, то цветастые узорчатые тарелки. Ей, Ильянке, очень уж понравилась кружка с жар-птицами. Снаружи на кружке белая, слегка с желтизной глазурь, птица оставлена природного цвета красной глины, а хвост ее пышный, крылья и узоры по краю сделаны глазурью сочного зеленого оттенка. Всего-то три цвета, но до того красивая лепнина и орнамент, что глаз не оторвать. Повертела девочка кружку так и сяк, вздохнула и на место поставила. Таким кружкам и тарелкам нужно стоять на полках, на видном месте в доме. А у неё дома нет, и неизвестно, будет ли. В дорогу взять? Опять же, вещь массивная, тяжелая, а в сумке места не много. К седлу приторочишь — наверняка какая-нибудь шелупонь караванная в первую же ночь отвяжет и сопрёт. И ещё Ильяне очень не хотелось тратить свои монетки по мелочам, пока не выбран и не куплен подарок для друга. Оно ведь как, подашь горшечнику серебряную монету — привлечешь к себе ненужное внимание базарных прощелыг. Не каждый за глиняную посуду серебром платит. А так-то с виду она обычная неприметная девчонка-служка, у которой вряд ли кто ожидает найти в мошне что-нибудь ценнее пяти черешневых косточек. Походила, потолкалась по торжищу, да и ушла ни с чем. А может, всё-таки, зайти к златнику? На нож-серебряную рыбку пяти монеток, разумеется, не хватит, но, может, другое что приглянется? Вернулась обратно, к главному наместию, повернула на Златницку улочку. Здесь было относительно тихо, даже почти пусто. Да и что здесь делать наводнившим город простолюдинам? Корчмы тут нет, ученый и книжный товар деревенщине не нужен, а златницкий недоступен. В лавке златника и правда было в этот раз пусто. Хозяин довольно долго не выходил, и Ильяна даже засомневалась: а отворена ли лавка? Но дверь была открыта, иначе бы она просто не вошла. Наконец, занавеска в дальнем конце лавки заколыхалась, и лавочник, дожевывая что-то на ходу, появился перед Ильяной. Выглядел не слишком приветливо. То ли оттого, что помешала трапезе, то ли вид её не сулил богатого торга. Но, зная своё дело, обратился к девочке учтиво: — Что желает юная красавица? Серьги, бусы, а может, изящную застежку для плаща? — Мне не для себя, — Ильяна покраснела и замялась, не зная как сказать. — Мне бы что-нибудь в подарок для одного… для… — Для жениха? — понимающе спросил лавочник. Ильяна покраснела еще больше, об уши, наверное, обжечься можно было. Но кивнула, ибо легче было кивнуть, чем объяснить — кем для неё Ставр приходится. Златник согласно склонил голову и уточнил: — Кто он, твой жених? Конюх, пекарь, стражник, или из мастерового люда будет? — Нет, он… — Ильяна чуть запнулась, подбирая слова, — он ученик златника. — Вот как?! — Брови лавочника изумленно поползли вверх. — Это который же? Я тут на окрест всех златников знаю! — Он не здешний, издалёка. С Киева града. Это… очень далеко на север, и на восток. Мы завтра, а может, о день позже, туда уезжаем, вот я и хотела… — О таком граде я и не слыхал даже! — старый златник покачал головой. — То-то, чую, говор у тебя не здешний. Добро же. Сколько ты можешь потратить на подарок? Ильянка высыпала из кошеля свои серебряники. Лавочник посмотрел уважительно. Качнул монеты в ладони, задумался на минутку и сказал: — На эти деньги вполне можно стоящий подарок купить, а не пустую бирюльку. Подожди, я сейчас. Ушел за занавеску и, спустя краткий час, вернулся с крохотной деревянной шкатулочкой в руках. Открыл её, вынул кусочек замши и развернул ее на прилавке перед Ильяной. На первый взгляд девочке показалось, что на кусочке мягкой кожи лежат пять игл разной толщины. Приглядевшись, поняла: иглы не простые. Ушек нет, а сами иглы не гладкие, а заточены спиральной резьбой. Что же это такое?! — Это свёрла из самой лучшей каленой стали, — ответил златник на её немой вопрос. — Для любого златного мастера — ценнейшее орудие. Такому подарку твой жених воистину потешится, даже если у него и так уже свёрла имеются. Ибо, как их не береги, изнашиваются они быстро и ломаются. Больно уж твердый материал ими сверлить приходится. Так что лишними они точно не будут, к тому же покажут парню, что у невесты его в голове не только ветер гуляет, но и практическая сметка имеется. А разные бирюльки и висюльки он себе, если на златника учится, и сам сделает. Ильяна согласно кивнула. И правда, бусины из твердого камня Ставр тогда сделать сумел. А сейчас, почти два года спустя, наверняка ещё много чему научился. Пожалуй, пора ему собственные инструменты заводить. Лавочник аккуратно завернул стальные «иглы» обратно в замшу, убрал в шкатулку. Потом открыл ключом резной шкаф, порылся там немного, попереставлял разные коробочки и, наконец, вынул одну из них. Раскрыл перед Ильяной. В коробочке оказались кораллы. Отшлифованные кусочки красного коралла, одни маленькие, похожие на округлые камушки, другие — скорее на палочки или веточки. Но все чудесного тёплого оттенка, светло-красно-розовые, яркие. И как будто живые! — Нравятся? — спросил Ильяну. Мог и не спрашивать. По лицу видно, что нравятся. Вельми! Отобрал несколько штук совсем небольших, неправильно-округлых и, чуть помедлив, придал к ним две «веточки» — два удлиненных кусочка покрупнее, с боковыми ответвлениями. Положил в ту же шкатулку со сверлами, закрыл крышкой и защелочку на крышке задвинул для верности. Подал Ильяне. — Кораллы суть местная специалита, знаю — на севере вещь вельми редкая и дорогая. Я думаю, твой будущий златник будет рад и такой подарок оценит по достоинству.

***

День расправы Ильяна не пережила, а перетерпела. C самого раннего утра на площадь начали ручейками стекаться люди. Стояли кучками, смеялись, гомонили, заключали ставки — сколько протянет на крюке тот или иной тать. Развернув тряпицу, садились прямо на мостовую и перекусывали принесенной из дома снедью. Кто побогаче — ели горбушки хлеба с подкопченным салом и вареными яйцами, кто победнее — тот заедал ту же черную горбушку надерганной при недалекой реке черемшиной. Время казни назначили на полудние, но люди собрались намного раньше. Чтоб занять места получше, поближе к помосту, иначе из-за чужих голов не разглядишь ничего. Зато у Ильяны из окна обзор лучше некуда, будь оно неладно! И не хотелось ей смотреть, и любопытство проклятое заставляло то и дело высунуться вон, глянуть: начали уже? Вот дружина оттеснила голытьбу, столпившуюся одесную от помоста, где установили золоченые сиденья для князя и княгини. Там места для знатных горожан уготовлены, а потому нечего голытьбе разной навозом и чесноком при вельможах смердеть! Вот и каты пришли, оба дюжие детины в колпаках с закрытым лицом, поднялись на помост и принялись раскладывать свои палаческие инструменты. Толпа охнула, загудела, пытаясь угадать: который из расправных мастеров свой, а который пришлый, браничевский. А вот и появился князь в парадном жупане, с разодетой в парчу и бархат юной женой и в сопровождении своих ближайших челядинцев. И Анна с ними! Тут уж Ильяна решила, что хватит ей того, что видела. Подхватилась, закрыла окошко и сбежала вниз, на конюшню. Там, в стайнях, скрытых в глубине двора, поди-ка не будут так явственно доноситься звуки судилища. Заодно и коня своего проведает, и пса меделянского навестит. Тут-то, как будто нарочно чёрт подстроил, она и увидела то, что не хотела. Как перебегала просторное надворье к конюшне, как раз в том часе князевы гайдуки вывели на казнь татей из узилища. И так уже изрядно побитых, покрытых синяками и коркой запекшейся крови, в оборванных рубахах или совсем без оных. Девочка, старательно отводя глаза, поскорей проскользнула в дверь и поплотнее прикрыла её за собой. Конюха и подконюших, знамо дело, в конюшне не было. Угадай, где сейчас торчат. С одного разу не ошибешься! Ну и ладно, и так никого из слуг видеть не хочется, а так хотя бы никто не донимает расспросами. Ильяна погладила своего Гнедка, угостила припасенной корочкой. Зашла в денник с меделяном, потискала, почесала обрадованному псу его здоровенную головищу, могучую холку и спину. Вчера ему вынули из поджившей раны серебро, и сейчас уже он совсем не напоминал то измученное болью животное, каким был неделю назад. Вон хвостом-то как лупит по доскам денника, ровно палкой стучит! Снова вернулась к коню, по пути прихватив из ларя мерку овса. Всё равно никто не видит и не заругает, так пусть Гнедко с радостью похрустит лакомым кормом, наберется побольше сил перед долгой дорогой. Как жаль, что ей раньше не пришло в голову оседлать его, да и удрать из града на берег реки, где сейчас тихо, вольно плещет вода и в ветвях верб пересвистываются птицы. А впрочем, и сейчас не поздно. Кто ей в том помеха? Оседлать и взнуздать коня, хвала богу, ещё не разучилась. Вот только пусть овес доест. Оседлать конягу оказалось легче, чем выбраться из переполненного города. Впрочем, народ толпился лишь на площади и прилегающей к ней улице. Гнедой боязливо вздрагивал и фыркал, пробиваясь через людское море, потом дорога опустела, и до самого моста Ильяна не встретила ни души. На мосту же, оказывается, вовсю работали, настилая горбыль, плотники. Похоже, что к завтрему всё-таки переправа будет готова. Проехав мост, девочка свернула на ту же, давешнюю, тропку. Другой она и так не знала. Ехала долго, миновав деревянную халупу на самом берегу реки. Должно быть, тот самый рыбацкий домик, о котором говорила Анна. Тропа вела, не разветвляясь, вдоль берега реки, заблудиться тут было негде, и Ильянка решила проехать ещё дальше. И ехала, пока впереди, в просветах голых тополиных крон не замаячили мрачные каменные руины. Небольшой и очевидно давно заброшенный замок, с темнеющими провалами окон и сгнившей драночной крышей. Тут она остановилась, не решаясь двигаться далей. Руины выглядели зловеще, и ей вдруг вспомнились страшные побасенки, которые рассказывали караванщики по вечерам. Что-то там баяли о белом лице, появляющемся в развалинах замка. Уж не тот ли это самый замок?! Тот или не тот, но дальше она не поедет. Еще, конечно же, совсем светло, но солнце уже невысоко и бог ведает, насколько успеет опуститься, когда она поедет назад. С растущей тревогой Ильяна вглядывалась в черные проемы, не появится ли то повестное лицо, призрак с черными дырами вместо глаз, и вдруг в тишине услышала перестук лошадиных копыт. Кто-то вскачь нёсся за ней по тропинке. Сердце замерло, но испугаться по-настоящему она не успела. Среди голых кустов разглядела знакомого белого жеребца и маленькую фигурку на нём. Анна?! — Как ты меня нашла?! — потрясенно спросила Ильяна. — Я подумала, что ты, скорее всего, по знакомой тропе поедешь, — княжна, похоже, так и улизнула из Града в парадном платье, только верхнюю накидку выменила за простую, неброскую. — Да и люди при мосте подсказали, куда девчина на гнедом коне направилась. А потом уж жеребец сам нашёл. Кони, они как собаки, по ветру чуют. Далеко ж ты забралась. Это ж старый Чаславов град! Он, говорят, здесь ещё до Бела Града стоял. — Один караванщик поведал, что в одном брошенном старом замке люди видели страшное белое лицо, — отозвалась Ильяна. — Говорил, будто бы по ночам плавает в темноте, без тела, без волос, без губ, ушей и глаз, только чёрные дыры вместо них и щель вместо рта. Может, это сей замок и есть??? — Не слышала никогда, — поразилась Анна. — Расскажи, а?

***

Ильяна не уставала удивляться, насколько людям (включая её саму) нравится слушать жуткие байки. Как будто в настоящей жизни мало настоящих ужасов. Вернулись они уже почти затемно. Как ни старалась в сторону шибеницы не смотреть, да край глаза углядел. И одно ухо уловило. Кто-то из повешенных всё еще слабо корчился и стонал. Потом, в ночи она долго не могла заснуть, маялась, ворочалась и ёрзала на лежанке, пока наставница не притиснула её к себе, как маленькую, не коснулась губами чела, а серебряной нитью — смятенного сознания. И только тогда провалилась в глубокий сон, как в омут. А рано утром, когда уже увязывали поклажу на коней, готовясь уезжать, княжна пришла проститься. Глаза покрасневшие, но не от плача, а просто усталые, как будто она всю ночь не спала. Неужто и у неё перед взором, лишь смежишь веки, шибеники вчерашние являлись? — Может, останешься со мной? — неожиданно спросила Анна. — Я отца попрошу, он позволит! — Не могу… — Ильяна растерялась даже. — Мне нужно с наставницей идти. И еще долго и много чему учиться надо. — Тогда, может, вернешься на обратном пути? Возвращайся, я ждать буду! Хоть бы и год, и два. Это тебе, вот, — Анна вынула из-под пазухи и протянула Ильяне сложенную в несколько раз ткань. — Сама ушила, и заговор сотворила на возвращение. Ильяна развернула мягкое дорогое сукно тёмно-синего цвета. Короткая верхняя свитка с широким, до локтя, рукавом. По краю шитой узорной каймой украшена. А на груди вышиты ярко-голубые пролески. Тот самый узор, что давеча Ильяна по просьбе княжны рисовала. Так вот где Анна пропадала в последние дни?! Из-за этого, поди, и не спала ночью, чтоб к утру успеть закончить! Приняла мягкое, еще хранящее тепло Анниного тела, сукно и надела свитку поверх платья. Обняла и расцеловала княжну, не заботясь о достойности и учтивости, как когда-то обнимала свою сестру. — Спаси и сохрани тебя бог, — прошептала. — Когда-нибудь я вернусь!