Амулет сарматского шамана

Застоявшиеся кони бодро взбежали на косогор, откуда весь Киев Град был виден как на ладони. Но вот уже золотые купола скрылись за деревьями, наезженный тракт повернул налево от реки, в северные лесные края, уж и солнце поднялось высоко — а Ильяна ни слова не проронила, сидела в седле странно тихая и задумчивая. Ни разу не спросила ничего, не задержала взгляд на белых кустах цветущей при дороге черемухи, и на рыжую белочку, что через дорогу перебежала, не оглянулась. Совсем это на неё не похоже. Всё время взгляд отрешённый, как будто не на свет, а глубоко в себя смотрит. Ищет в лесу глаза и уши лесного зверя? Но не два же часа кряду! Да и не увидела ведунья никаких серебряных нитей, коими чужие глаза и уши ищутся. Девчонка и впрямь внутрь себя глядит. Даже и гадать не надо, о чём думает. Глаза затуманены, на губах лёгкая улыбка, на щеках румянец. Вспоминает те часы, что со Ставром вместе провели. Что он сказал и как сказал, как посмотрел, что сделал, и как это в сердце отозвалось. Так уж это бывает, что пока были вместе — время пронеслось как стриж по небу. В суете некогда было размышлять да разбираться: что ей больше всего по нраву пришлось, что по душе погладило, что она сама чувствует и думает обо всём этом. А вот сейчас, перебирая в памяти то, что пережили вместе, она осмысливает свои переживания. Одни из них забудутся как незначительные, другие укладываются в памяти навсегда, и еще не раз она к ним возвращаться будет. И чем больше их, таких памятных, будет, и чем чаще дева к ним обратится, тем вернее станется, что парень ей вскоре будет люб. И не так, как бывает люб брат родной сестрице. А так, как бывает люб парень девушке. Ведунья не знала, сколько в точности лет от роду Ильяне. Могла лишь предполагать. Двенадцать? Тринадцать? А может, и четырнадцать. Дети растут по-разному, девочки расцветают в разное время, одни раньше, другие позже — особенно если в жизни их болезнь или большая беда приключилась. Ильяна ещё дитя, но нет сомнений, что занедолго станет отроковицей. Все признаки налицо. И, хотя их отношения с сыном Дионисия не вышли за границы чистой детской приязни, это может измениться в любую минуту. Расстояние между ними — не преграда. Глубоко внутри уже тлеет искорка чувств, а тем, что Ильяна снова и снова оживляет в сердце памятные моменты, бередит душу, не даёт искре погаснуть. Нет сомнений, что и Ставр переживает что-то подобное. Со временем они поуспокоятся, разбуженные чувства задремлют. Но очень возможно, что при следующей встрече, когда они осенью будут возвращаться, искорки вспыхнут с новой силой и разгорятся в настоящее пламя. И что ей, ведунье, теперь с этим делать? Она могла бы сейчас погасить этот огонёк, не дать ему разгореться. Но какое право она имеет вмешиваться в судьбы? И стоит ли гасить эту искру? Она хоть и ведает поболее обычных смертных, но заглянуть в будущее ей не по силам. Кто знает, как их судьба повернётся? Пусть и лежит на ней сейчас ответственность за жизнь девчонки — раз уж не позволила ей умереть в своё время, прожить свою жизнь та должна сама. И только ей самой решать, какой дорогой пойти по жизни. Может, вовсе не нужна ей одинокая и неприкаянная стезя чародейницы? Может быть, Ильяне по сердцу спокойная и размеренная жизнь у теплого домашнего очага, с любящим обеспеченным супругом и кучей ребятишек по лавкам? Ведь, если подумать, лучше Ставра ей пару трудно сыскать. И характером оба подобны, и интересами близки, да и просто сразу, если вспомнить, прильнули друг к другу душами. Мать Ставра не слишком была бы рада такой невестке, и её понять можно. Девчонка бог весть какого рода-племени, ни к домашнему порядку, ни к послушанию-покорности не приучена. Не такой она жену сына представляла, тем более что жених он завидный, и немало кумушек на такого зятя зубы точит. Она, правда, не знает ещё, что Ильяна — не голодранка-бесприданница, что её в лесной сторожке горшок серебра дожидается. Это очень весомый довод, чтоб на невесту благосклонней взглянуть. А вот Дионисий, похоже, не возражал бы против такой снохи. Ему Ильянка по душе пришлась. В любом случае, время для принятия решений ещё имеется. По меньшей мере — до осени, когда им придётся той же дорогой возвращаться. Мимо Киева Града проехать никак не получится, встретятся молодые - тогда и увидится. Ну, а пока будут жить по-старому. Ильяна станет науку травничества и лечения постигать, это и в обычной людской жизни потребно. Хорошо у ней это получается, грех такой дар не использовать. Да и ведовские знания пора всерьёз начать передавать. Пока ведь девчонка не училась ведовству-то, так, только прислушивалась да баловалась. Вообще, по правилам, скрытому знанию дев начинают учить после того, как расцветут. Говорят, что с созреванием тела в их душе особая калитка или, иначе говоря, третий глаз открывается, тот, что для постижения невидимого, неявного предназначен. Вот поэтому многие женки многажды без слов друг друга поймут и договорятся — даже совсем не имея ведовской науки. Ничего не случится, если они с Ильяной эту калитку приоткроют чуть раньше срока. Её саму, небось, никто не берёг, на неё, Зорицу, этот дар свалился непрошеным и нежданным, когда совсем ещё дитём была. Так что до осени можно голову не ломать, авось как-нибудь само прояснится. Ведь, если задуматься, решение Ильяны выменить ведовство за семью и покой снимает с ведуньи ответственность за многие вопросы и отменяет многие хлопоты. Может, поэтому и молчит таинственный амулет, никак себя не проявляя? Сколько раз его спрашивала, прислушивалась и так и эдак — не откроет ли себя? И ничего. Вот и сейчас, покоится на груди, под платьем, как обычная красивая безделушка. Соприкасается с телом, кожей чувствуется его гладкость и тяжесть, но и только. Не кольнёт, ни теплом или холодом необычным не обдаст. Может, просто время не пришло? А может, зря она его сама носит, наверное, стоило бы девчонке его при теле носить? Боязно, она ж обычно носится, как беспечное щеня, без огляду и остереги, а ну как потеряет? С другой стороны, ежели амулет ей самой судьбой послан, потерять она его не может. Вопросы, вопросы, вопросы — а ответов нет. Одна надежда, что за лето, прожитое в уединении от людей и людских забот, хотя бы некоторые из них разрешатся…

***

Время шло, и Ильянка постепенно выныривала из своих мечтаний. Как будто из глубокого омута всплывала. Воспоминания и мрии становились прошлым, а прошлое вытеснялось настоящим и будущим. Весна вступила полностью в свои права. И хотя на дне глубоких оврагов ещё дотаивали почерневшие остатки снега, на прогретых солнцем пригорках уже зацветала земляника. Тракт был немноголюден, зато окружающий его лес кипел жизнью. Где-то в густой кроне липы звучно куковала кукушка, щедро обещая долгие годы жизни. Мелкие птахи, наоборот, почти затихли. Когда в гнезде с полдюжины голодных ртов, становится не до песен. Только успевай оборачиваться туда-сюда, собирая прокорм. В каждой мелкой балалужине самозабвенно драли горло лягушки, торопясь отметать икру. А в чащобе спешило жить зверьё покрупнее. Травоеды с жадностью объедали молодую траву и нежные листья, дабы как следует набрать тело после зимнего поста. Хищники ловили всё, что подворачивалось под зубы, ибо где-нибудь в норе под выворотнем пищали ещё полуслепые волчата, лисята, котята рыси, требуя еды. Кто кого может, тот того и гложет, как сказала наставница. Всё как у людей. Или, может, наоборот? Люди часто ведут себя как звери. Пока они ехали глухими местами, не было нужды им быть осторожными. А вот теперь, при езде по наезженному шляху, надо постоянно осматриваться и прислушиваться. Не от чистого любопытства, не от скуки и не от желания отточить мастерство приходилось ведунье с Ильяной время от времени ловить серебряной нитью звериную или птичью душу. Боязливая косуля далеко слышит, ворон, летающий над лесом, далеко видит. Как оказалось, предосторожность вовсе не лишняя. В одной из таких вылазок увидела Ильяна, глазами лисицы глядючи, как трое хмурых бородатых мужиков копают яму под берёзой. Дерево, старое, приметное корявостью своей росло поодаль от шляха. Что бы делать там этим мужикам? С чем это они там возятся? Посмотреть бы поближе, да толком не видно лисице из-за кустов и травы высокой. Ничего, она сейчас вон тем дятлом на берёзу перепорхнёт, да по стволу спустится, сверху и заглянет. Вот ведь не зря ей эта возня подозрительной показалась! Мужиков трое, а коней при них четверо. С чего бы? А с того, что четвертый их сотоварищ (а может, попутчик, а либо и встречный) лежит окровавленный в ближайших к берёзе кустах. Лежит и не шевелится, похоже — и не дышит. Голова размозжена. Может, мужики товарища, погибшего несчастным случаем, хоронят? Да только нет, не похоже. Яма-то совсем не под могилку выкопана. Сняли с коня две кожаные сумы, видно что тяжелые, хоть и по виду невеликие. Развязали кожаный ремешок, что горловину стягивал, и вынул, судя по одёжке, главный из них, на свет божий медные монеты. Вон как потешились, злыдни, на деньги глядючи! На покойника даже и не оглянутся, всё им едино, что с человеком стало. Наверняка сами и убили! Перебрался дятел ещё пониже да поближе, интересно же Ильяне глянуть, что за монеты. Татарские, видела такие уже не раз! Старшой отсчитал своим кумпанам по десятку медяков, себе взял двадцать и высыпал в мошну на поясе. Завязал суму и бросил её, вместе с другой, в выкопанную яму, после чего разбойники засыпали всё землей и даже дернину на место положили, как будто так и было. Здоровенный обломок берёзового ствола туда же пристроили. За неделю дернина примется, вокруг кусты и трава зазеленеют — и не будет видно ничего. Да кто бы тут и ходил, кроме зверья лесного? Ни тропинки, ни дорожки, купеческий тракт-то в стороне лежит. А злодеи, между тем, дело своё окончив, подались обратно к большой дороге, бросив убитого без погребения. Один из них ещё и походя сапоги стянул с его ног, ограбив покойника во второй раз. Не боится, что убитый потом к нему за сапогами придет? Однако же, ведь они, разбойники, сейчас на шлях выберутся, что как навстречу нам по шляху и поедут?! Ильяна прервала свою серебряную ниточку, отпустила птицу, сразу очутившись на конской спине. Обернулась к ведунье, да та уж и сама знала обо всём. Согласно кивнула и остановила коня. Присмотрелась, прислушалась ушами конскими — конь-то слух поострее людского имеет. — Нет, не поехали супротив, туда же, куда и мы, направляются, — сказала Ильяне. — Но всё же постоим лучше здесь, подождём. Не настолько нам спешить надобно, чтоб рисковать встречей с этими татями. — А клад как же? — спросила девочка. — Они там, в лесу, целую кучу денег закопали! Монеты большие, медные, я хорошо разглядела. — Пусть лежит, где закопан, — наставница покачала головой. — Нет у нас сейчас никакой острой нужды в деньгах, так что пусть эти медяки кровавые там и останутся. Да и хлопот с такой ношей больше, чем пользы. Тяжесть большая, а цена за медные монеты не столь велика, чтоб ворованными деньгами мараться, да потом еще бояться, что и ты кончишь как тот бедолага. Который там остался в кустах лежать, никем не оплаканный и на сыть волкам да воронам брошенный. Ильяна покраснела. Откуда она знает? Неужто и наставница на той поляне успела побывать и взглянуть на деяние глазами какой-то пичужки малой?

***

Седмица убежала быстро. Путницы уже свыклись с кочевой жизнью, ведь, почитай, два месяца уже в дороге! С малыми перерывами. Да и впрямь, на изломе весны и лета едется легко. Ни затяжных дождей, ни холода, ни пекельной жары с комарами и слепнями. Не надо ломать голову, где устроиться на ночлег, чем накормить коня. Край всё больше напоминал окрестности родной осады на речушке Мокве. И чем ближе они подъезжали, тем более охватывало Ильяну какое-то непонятное возбуждение, радостное ожидание встречи с домом. Умом она понимала, что дома, её родной осады, уже давно нет. Но не могла, да и не хотела отделаться от чувства, что въедет она по лесной дороге на край леса и увидит ошкуренные брёвна частокола, сторожевую вежу, на которой, как обычно, сидит хромой Кривко. А за воротами — полтора десятка домов, залитых щедрым солнцем раннего лета. И соседка, тётя Мила, выйдет навстречу, с малышом, привязанным на закорках. Сестра с женихом, взявшись за руки, вместе идут огород окучивать. И мама возвращается от реки с корзиной выпратых рубах, пахнущих свежестью. Улыбнется, нахмурит брови деланно сердито и спросит: — Где ты так долго была, Ильяна?! Радостно ждала встречи с родными местами, радовалась свежей зелени, теплу, пению птиц и шуму ветра в соснах. Наконец-то можно сбросить с ног обувку, связать её за ремешки и подвесить за седло, а босые ноги подставить солнцу и ласковому ветерку. Зайти по колено в лесную речушку, в холоднющей ещё, но зато кристально чистой воде умыться поутру, перекусить печёной в золе рыбой, выловленной в той же речке накануне вечером. И снова забраться на широкую теплую спину Гнедого, чтобы продолжить путь. Сегодня, однако, Ильяна пробудилась ещё затемно от неприятного ощущения внутри себя. Ноющая, тянущая боль в подбрюшии, не сильная, но неотступная. Свернулась в клубочек, поджав ноги, и постаралась уснуть. Авось, до утра утишится. Нет, не утишилась. Скорее, нарастала. Нарастала, чтоб немного отступить, потом возвращалась, всё сильнея. Появилась и дурнота, так что утром Ильяна отказалась завтракать. Что же такое она съела вчера?! Как помнится, ничего необычного не ела. Как же плохо ей! Лучше бы уж вырвало, чем эта дурнота и боль, которую всё труднее становится перемогать. Вот и наставница заметила, встревожилась. Лицо белое, говорит, как полотно. Наверное, раз так подташнивает и так болит. И ещё вдруг ощущение, как будто что-то тёплое и липкое вытекло из неё, испачкав внутреннюю сторону бедер. Ильяна опустилась на корточки, торопливо подобрала подол. Кровь?! Ощутила волну ужаса. Это её кровь?! Она сейчас умрёт?! Глазами, полными страха, взглянула на наставницу. Что же это с ней такое?! Ведунья склонилась к ней, обняла, прижала к себе. Погладила по волосам, прикоснулась губами к щеке. Сказала: — Не бойся, девонька, ничего не бойся. Это просто детство твоё закончилось. Уж не дитя ты отныне, а отроковица.