Амулет сарматского шамана

— Серебряные нити не только по воздуху можно запускать, — приговаривала наставница. — Можно и под землю, можно и под воду. Глаза да уши ведь не только у птиц и зверья лесного имеются. Под водой, например, выдра плавает, бобёр или выхухоль. Но и рыба разная. Та же щука, скажем. До щучьего ведомия труднее проникнуть, чем до звериного. Очень уж оно у ней узкое, скользкое, тёмное. Зато, ежели проникнешь, рыбу много легче принудить выполнить то, что тебе нужно. Она не сопротивляется совсем, как может делать зверь более разумный и смышленый. Лишь слегка подтолкни — и поплывёт, куда тебе надо. Обмануть её легче лёгкого. Вот, гляди, нет у меня живца на крючке, но мы с тобой её попробуем на этот голый крючок взять. Пусти-ка свою серебряную ниточку за ней! Они с Ильяной сидели на берегу тихой лесной речки, каких в этих краях немало. Ветер давно утих, и рябь на воде разгладилась, чистая вода была прозрачна, позволяя разглядеть светлое песчаное дно на отмели и поднимающиеся из глубины плети водорослей. Где-то там, в водяных зарослях, стояла упомянутая щука, но девочка её не видела. Коричневатая щучья спина с тёмными пятнами и полосами совершенно сливалась с темнотой омута, и неподвижную рыбу сверху заметить почти невозможно. Это когда плеснёт хвостом или повернётся боком — тогда увидишь движение да отблеск солнца на чешуе. Вон, как у мальков, что стайкой ходят при самой береговой кромке. Попыталась было погрузить свою серебряную ниточку под водяную гладь, да ничего не вышло. Растаяла ниточка. Мешают серебряные блики от поверхности воды. Отвлекают внимание. Но Ильяна не сдавалась. Пробовала снова и снова. Нет, не видит она в омуте ничего. Зыбкое какое-то всё и холодное. Тогда Наставница сама взялась за дело, и вскоре рыбина, вильнув хвостом, передвинулась из глубины поближе, на край отмели. Теперь уж и Ильянка её увидела. Здоровенная хищница стояла на границе света и тьмы, лениво пошевеливая плавниками. Если бы не это едва заметное движение, подумала бы, что видит обычный топляк — напитанный водой и затонувший обломок бревна. — Попробуй сейчас, когда она у тебя перед глазами, — усмехнулась Наставница, и Ильяна попробовала. Нет, это совсем не похоже на то, когда ты соединяешь своё сознание с торопливо трепещущим и горячим сознанием птицы. И совсем не похоже на плотное и теплое объятие сознания большого зверя. Ощущение, как будто прикоснулась к чему-то холодному и скользкому, что пугливо вздрогнуло и отстранилось, не желая принимать в себя. Но Ильяна, превозмогая отвращение, принялась ощупывать это неприятное нечто своей серебряной нитью, словно ключом пыталась замочную скважину найти. И вдруг зашумело в ушах, как будто со всех сторон на неё обрушились странные гулкие звуки, увидела странный желтоватый мир, колеблющиеся блики света на песчаном дне. А неподалёку — маленькую серебристую рыбку, которая то один бочок солнечному лучу подставит, то другой; то хвостиком вильнёт, то встрепенётся. И отчего-то Ильяне захотелось эту рыбку схватить. Прямо мочи нет, как хочется. Рррраз! И ошеломлённая девчонка очнулась вдруг по щиколотку в холодной воде, не удержалась на ногах от неожиданности, и села в воду, на мелкое дно, ещё и попой. Срамота-то какая, стыдобище! Хорошо ещё, что сарафан выстиранный сушится на кустах при берегу, а сама она только в короткой, по колена, рубашке. Наставница над ней смеётся. Это что же, она, Ильяна, вместо щуки чуть на крючок не поймалась?! Однако, а щука-то попалась? Тонкая бечева, из конских волос сплетённая, ходуном ходит, и видно Ильяне с отмели, как крупная рыбина в воде мечется из стороны в сторону, пытаясь уплыть от непонятной напасти, что её схватила и держит. Девочка сразу забыла о конфузе и о мокрой рубашке, боязно стало — вдруг сорвётся?! Не сорвалась. Пометалась, пометалась, да и ослабела. Ведунья, то отпуская немного, то подтягивая власец к себе, то снова отпуская, довела рыбину до измора. И вот, наконец, та обессиленно заворочалась у самой кромки берега. Девочка подскочила к ней, осторожно прижала длинное щучье тело к песку, схватила за голову под жабрами и вытащила из воды. Какая огроменная! Ильяна её на вытянутых руках приподняла, а хвост всё равно песка касается. Сытный у них будет ужин. И ещё на завтра останется! И кулеш наваристый, и печеная рыба, и жареная щучья икра — вон какое брюхо толстое! — Вот это да! Я бы ни за что не догадалась таким колдовством рыбу ловить! — Таким способом не только рыбу ловить можно, — кивнула ведунья. — Но и потерянные, оброненные предметы на дне сыскать, лодку затонувшую или, не приведи судьба, утопленника найти. Чтобы родня могла достать со дна и похоронить по-людски. И для этого мне не нужно превращаться в рыбу. Я и без обращения, стоя на берегу, могу плавать где хочу и видеть её очами. — А всё же, по-настоящему можно ли рыбой обернуться? — Ильяну давно мучил этот вопрос. Можно ли самой перемениться во что-нибудь иное? Или кого-то обернуть жабой, волком, да хоть той же рыбой? Или в мертвый камень превратить? — По-настоящему я обернуться ни в кого не могу. И не знаю в глаза никого, кто бы не мары, не морок наводил, а истинную перемену мог провести. Говорят, жила такая ведунья, очень и очень давно. Вот она, говорят, могла. Вельмо, вельмо сильна во ведовстве была. Звалась Морганой, и жила где-то далеко на западе, за тридевять земель и за одним морем. Да и та давно померла, и, как бают, никому свою науку не передала. То ли не смогла, то ли не захотела…

***

С одной стороны, Ильяна была в восторге от новых возможностей, которые открывало для неё ведовство. С другой стороны, ощутила некоторое разочарование, узнав, что магия далеко не так всемогуща и всеобъемлюща, как ей думалось вначале. Чародейство, как и любая другая область знаний, не давалось каждому поровну. И дело даже не в том, что одни имели больше силы и способностей, другие меньше. Как поведала наставница, способности каждого чародея или чародейницы обычно относились к какой-то определённой области применения. Одним легче и лучше шла природная магия, управление силами живой природы: растениями, животными, да и людьми тоже, поскольку и люди суть часть живой природы. Другие были сильнее в стихийной магии, причём и тут одним, скажем, легче шла водная ворожба, иные владели огнём, некоторые — воздухом. Наконец, существовали мёртвые магические силы, тёмные и разрушительные, и особые чародейники постигали их, именуя себя мудрёным словом «некроманты». — Нет в этом ничего странного, — пояснила Наставница. — Ведь и в мире обычайных людей так водится: один швец, другой — жнец, третий — на дуде игрец. Я ведаю силами живой природы, их тебе и передам, по мере моих сил и твоих возможностей. Тебе же предстоит ещё самой понять, к каким силам ты способности имеешь. Со временем почувствуешь, к чему тебя тянет, к чему склоняешься, чем хочешь повелевать: живыми тварями, неживым камнем, а может, ветром и дождём, а может, и молнией и огнём. Просто слушай своё сердце и поступай так, как оно велит. — А кто повелевает временем? — тут же спросила девочка. — Магия времени, она стихийная или тёмная? Вот ведь упёртая, — подумала ведунья, но вслух этого не сказала. Покачала головой: — Этого, доча, я не знаю. Приходилось мне слышать о мастерах, владеющих пространством, и, хоть самой видеть таких не доводилось, но услышанному я склонна верить. Ибо слышала это от людей достойных и не склонных лгать. Но ещё никогда я не слышала и не читала достоверных историй о чародеях, способных подчинить время. Лишь старые легенды, которые никто подтвердить не может. Как, впрочем, и опровергнуть, — добавила, заметив огорченное лицо ученицы. Надо искать, может, где-нибудь на краю света живёт и такой мастер. Далеко не все чародеи живут между людьми. Есть немало отшельников, что уединяются от всего света, с людьми стараются не встречаться и дар свой от всех скрывают. — Почему? — Ильяна удивилась. — Зачем им от всех прятаться? Если они так могущественны, то им не нужно бояться завистников, они могут помогать людям и радоваться их благодарности. Вот тут её ждало разочарование ещё большее, нежели понимание не всесильности чародейников. Да, она давно поняла, что человек боится непонятного и непонятого, а посему чародеев побаивается. Но, раз побаивается, то, значит, и уважает. Разве не так? — Если бы так, — горько усмехнулась наставница. — Да, если людям поможешь, то некоторые могут быть тебе искренне благодарны. Но большинство людей боится и под внешним уважением таят недоверие. Которое в любой момент может перерасти в злобу. Не удастся тебе вылечить больного — проклянут тебя и будут говорить всем, что это ты его нарочно погубила. И не объяснишь им, что против некоторых хворей бывает бессильно любое лечение. Или просто потерян час и тебе уже не по силам обратить судьбу. А то ещё обвинят в любом несчастьи, которое в посёлке приключилось. У кого-то волки корову задрали — знамо дело, ведьма подослала. У нерадивой хозяйки квашня перекисла — известно, кто виноват — ведьма испортила. Ребятёнок в ветхий колодец, бестолковым хозяином вовремя не оправленный, упадёт — опять без ведьмы не обошлось, она дитя столкнула. И долго не думая, схватятся за колья — изгнать ведьму из посёлка, а ещё надежнее — убить, чтоб мстить не вздумала! — Но как же это так, почему? — ужасалась Ильяна. — Почему добрые дела не помнят, а все злые сразу на чародейницу сваливают? Ведь это же несправедливо! Зачем чародейнице губить чью-то корову или тесто портить?! — Человек уж так устроен, — ведунья грустно улыбнулась. — Во всех бедах обвинит кого угодно, но только не себя. Не свою глупость и леность, а судьбу, ближнего своего, а ещё лучше — ведунью, гнусную босорку, которая живёт по соседству. Вспомни-ка, как у тебя в осаде о ведьме старшие отзывались? Как пугали детей и рассказывали друг дружке, какие пакости она сотворить может? Ильяна припомнила и покраснела как маков цвет. Ведь и правда, стращали и жуткие выдумки рассказывали. С какой неохотой шли за помощью, и вместо благодарности потом ворчали и ругались, мол, сколько добра проклятая ведьма у них за свою помощь забрала! — Вспомнила? — усмехнулась наставница. — Вот то-то же! Поэтому и приходится силу свою ведовскую и знания перед людьми скрывать и без особой нужды никому не показывать. С простой травницы или знахарки спрос меньше.

***

Не прошло и недели, как Ильяне пришлось убедиться в правоте наставницы. В тот день с утра над землёй висела неприятная влажная духота. К обеду до этого неподвижный воздух неожиданно всколыхнуло резким порывом ветра, берёзки испуганно зашептались, закачали верхушками. Небо с одного краю нахмурилось, посерело, заклубилось облаками, которые постепенно сбивались в лиловую тучу. Кони застригли ушами, уловив отдалённые раскаты грома. Ведунья свернула к ближайшему постоялому двору. Лучше потерять полдня пути и переждать грозу под крышей, чем вымокнуть до нитки и ночевать в мокром лесу. Тем более, что время не ярмарочное, постоялые дворы отнюдь не переполнены, и хозяева рады любым случайным постояльцам. Так оно, поначалу, и было. Хозяйка, радушная и словоохотливая тётка, кликнула работника, чтоб завёл коней в стайню и помог расседлать, отсыпал по мерке овса и налил воды в кадь. Потом позвала к столу, предложила мясных щей с молодой крапивой, рыбные пироги и горячий сбитень. Истосковавшись по гостям и разговорам, неумолчно щебетала, рассказывая о своих делах, о счастьях и несчастьях, а попутно выпытывала ведунью — кто такая, да куда едет, да зачем, да почто одна с отроковицей в такой дальней дороге? Симпатия её казалась вполне искренней, да и обидеть гостеприимную хозяйку не хотелось, потому ведунья (не вдаваясь, впрочем, в подробности) рассказала всё как есть. Мол, травница она, знахарка, ездили с дочкой на юг, навестить родню и заодно привезти разных южных трав, кореньев и прочих лекарств, которые здесь, на севере, недоступны. Тётка удивлялась, охала и ахала, причитала и не переставала потчевать разной печёной и варёной снедью. Кухарка она и впрямь была хорошая, щи были жирные, наваристые; пироги ещё тёплые, сбитень на липовом меду приправлен мочёной брусникой как раз в аккурат - не слишком сладко и не слишком кисло. На столе уютно горела свеча, а снаружи уже гремело и сверкало вовсю, а позднее и крупные капли дождя забарабанили по драночной крыше, вскоре слившись в сплошной гул. Ильяна с ведуньей, наевшись, ушли спать в отведённую им светёлку, маленькую, но чистую, щедро заплатив хозяйке за приют, ночлег, угощение и заботу. Что ещё оставалось делать? На мягком сламнике под шум дождя спалось хорошо, покуда вдруг внизу не раздался шум, жалостные причитания, а потом кто-то без церемоний заколотил в дверь: — Знахарку бы нам. Знахарку потребуем! — Ну, я знахарка, — отозвалась ведунья, накидывая дорожное платье поверх рубашки. — Что случилось? — Любка, невестка моя, от родильной горячки помирает, — заголосила немолодая неопрятная баба. — Пятый день мается, боюсь, как бы вовсе не померла! — Пятый день?! Неужто в таком большом селе, али в сёлах по соседству, ни одного знахаря, ни одной травницы не нашлось?! — Так, ведь это, была при ней повитуха, — зачастила баба. — Да только никакого толку, что ни день — всё хуже и хуже. А лекарь в соседнем селе хоть и есть, как же, но он ведь нелюдские деньги за службу выпытает! Да ещё пешо не пойдёт, надоть за ним крытую бричку посылать, будто царь какой! А где у нас, бедолаг, крытая бричка?! И денег лишних совсем нетути! Она ещё что-то говорила, оправдываясь, но ведунья её не слушала. Вынула из сумы свой короб с лечебными склянками и мешочками, обулась. Накинули они с Ильяной ещё тёплый плат на голову, и быстро зашагали за всё ещё скулящей тёткой и здоровенным растерянным парнем, наверное, её сыном. Дождь уже кончился, но кругом стояли лужи, тут же промочившие обувку. В вечернем сумраке уже терялись очертания дороги, а сырой холодный воздух тут же начал просачиваться под платье. К счастью, идти пришлось недалеко, перешли через улицу и свернули во второй проулок, к вполне себе крепкому и не бедному на вид дому. Вот только внутри всё было намного хуже, чем снаружи. Почти полная тьма, еле-еле разбавленная тлеющей лучиной. И запах. Тяжелый, спёртый воздух и мерзкая вонь гниющей заживо плоти. Когда глаза немного привыкли к темноте, Ильяна разглядела закуток с больной. На широкой лавке, устланной соломой и накрытой какой-то старой дерюгой, лежала женщина. Не шевелилась, только прерывисто, тяжело дышала и едва слышно постанывала. То ли от боли, то ли силясь что-то вымолвить. Ведунья вынула из короба свечу, зажгла её, и лишь тогда они смогли разглядеть умирающую получше. Именно так, умирающую. Это было ясно даже Ильяне. Мертвенно-белое, совершенно бескровное лицо с заострившимися скулами и тёмными провалами глаз. Глаза были полуоткрыты, но, судя по всему, женщина уже не внимала ни присутствие людей, ни пламя свечи, поднесённой совсем близко. Губы, обмётанные лихорадкой, уже посинели, зато дёсны, видимые в приотворенных устах, тоже белые и бескровные. Она лежала, беспомощная и беззащитная, в грязной холщовой рубахе, на подоле всюду — засохшие кровяные пятна. И дерюга под ней насквозь пропитана сукровицей и гноем, уже почерневшим, с прозеленью. Неужели она так и лежит все пять дней со времени родов, и никто за эти дни её не подмыл, не переодел?! У Ильянки аж поплыло перед глазами от ужаса и дурноты — такого ей видеть ещё не приходилось. — А что с ребёнком? — резкий голос наставницы вернул её к происходящему. — Так это… умер ребёночек-то, — растрёпанная свекровь отодвинула девочку и протолкалась поближе к свету. — Роды-то, это… вельми тяжкие были. Два дня Любка наша маялась, а родить никак не могла. Застряло головкой дитё в промежности и дальше никак! И силой вон пробовали тащить, да не получилось. Повитуха уж что только не делала! И травками поила, и разрыв-траву жгла, и лик Праматери елеем протирала, и в кадь с землёй роженицу сажали, и ничего не помогало… — А в кадь-то с землёй зачем сажали? — с плохо скрытой неприязнью спросила ведунья. — Так как же, земелька есть матерь всего на ней живущего, что из неё произрастает и на ней живёт, вот, значит, и посадили на земельку, чтобы роженице сил родивых придала, — затараторила баба, очевидно повторяя заученные за кем-то слова. — И помогло? — Помогло, ведь под конец таки ребёночек вышел, да только поздно уж, совсем синий был, так и помер. Ведунья покачала головой. Землю-то небось при хлеве накопали, чтоб жирная была, хорошо унавоженная, уродная! И в голову не пришло этим бестолковым сельчанам, что земля, она ведь не только родит живое, но и гноит. Когда «тащили вон» ребёнка, да ещё, не дай бог, давили при этом на живот хлебной лопатой, всё нутро, должно быть, бедной женщине порвали. А потом усадят её в кадь с землёй и чудуются, что родильная горячка прицепилась! Осторожно приподняла край рубашки, пропитанный выделениями. Так и есть, в промежность грубо всунуто полотенце, всё в сгустках засохшей свернувшейся крови. И запах, характерный запах начавшегося не сегодня разложения. Кровь, может и остановили, но вся эта грязь и гной, которые могли бы вытечь вон, тоже остались в утробе несчастной женщины. Горячка, к слову сказать, давно спала. Наоборот, рука умирающей была совсем ледяной, а жилка на шее едва нащупывалась. Жизнь еле теплилась в ней. Тётка всё ещё бормотала что-то, но ведунья её оборвала. — Поздно вы спохватились, уважаемая. Ежели бы невестку вашу начать как следует лечить с первого же дня, то наверняка бы сегодня уже с постели вставать начала. Но вы же её без лечения почти седмицу оставили гнить заживо! Я ничем уже не смогу ей помочь. И не только я, ей уже ни Перун не поможет, ни распятый Бог! Ведь в ней душа уже лишь краешком крыла за тело держится, одной ногой уж на том свете стоит. Где же вы раньше были?! За пять дней даже рубашку, да дерюгу грязную, что под ней, выменить было некому?! Ошалевшая от неожиданного обвинения, баба сначала залопотала что-то о похоронах дитятя, о горячей поре, когда сеять и полоть надоть, о том, что в хлопотах о семье и остальных детях было ей недосуг… Потом, сообразив, о чём речь, перешла на визг: — Ты это что же, ведьма проклятая, отказываешься бедной нашей страдалице помочь?! Ты, змеиное отродье, извести её хочешь?! Пусть, дескать, помирает, а ты лечить не будешь?! — Я попытаюсь, — с нажимом сказала Зорица. — Только время упущено, а я не бог, чтоб с того света людей возвращать. И не верещи тут, а приготовь немедля бадью горячей воды, да чистого полотна кусок. А ты — обернулась к Ильяне, — сбегай по-быстрому на постоялый двор, да принеси коробочку с ладанкой. Девочка с огромным облегчением выскользнула из гнусной, пропахшей болью и разложением избы и, уже выбежав на улицу, услышала голос наставницы внутри своего сознания: «Пожитки наши собери, доча, и потихоньку, чтоб никто не видал, снеси в стайню, где кони наши стоят. Да под сеном спрячь.»

***

Вернулась ведунья уже перед рассветом, уставшая, с темными кругами около глаз. Тихо, стараясь не шуметь, оседлали лошадей, вывели со двора. Мокрая земля была окутана туманом, который гасил звуки. Да и кому слышать — в предрассветный час сон самый крепкий. Даже ни одна шавка не тявкнула, но Ильяна чувствовала себя как сжатая пружина, пока они не выбрались за село и не пустили коней рысью.