Отсроченный брак

Завтра меня переводят в Азкабан. Рана на горле затянулась, и теперь его украшает уродливый шрам. Работа порванных связок так и не восстановилась. Хорошо, что я не любитель покричать – отныне любой мало-мальски громкий звук, издаваемый мной, будет вызывать сильную боль. Но для суда это все пустяки, остаточные явления, и я вполне смогу предстать перед Визенгамотом. Я уже почти жалею, что очнулся от магической комы именно сейчас. Получил бы заочно свои двадцать лет и отправился отбывать их на пару с Люциусом. Вряд ли Поттер со всей своей неуемной энергией справится с непосильной задачей – вытащить из тюрьмы нас обоих. Бедняга Люциус! Второй раз за два года очутиться в Азкабане, пусть и без дементоров. Поттер умудрился связаться с тамошней охраной – ну кто же нынче посмеет отказать спасителю магической Британии! – и ему сообщили, что большую часть дня Люциус лежит на койке лицом к стене. И так – уже восемь месяцев! Я представляю себе это, и мое сердце непроизвольно сжимается. Глупо! Столько лет прошло, а оно все еще болит при одном упоминании его имени. Люциус Малфой. Любовь всей моей сознательной жизни, жестоко предавший меня двадцать лет назад. Любого другого я бы просто стер из своей памяти. Перестал бы думать о нем. Навсегда. А вот с Люциусом не получилось. И я, обычно отличавшийся злопамятностью и ничего никогда не прощавший, по отношению к нему проявлял столь несвойственное мне мягкосердечие. Я помогал ему всем, чем только мог, при этом долгие годы старался без надобности не говорить с ним. Более того, я не желал находиться с Люциусом наедине, боялся, что если взгляну в его глаза, то панцирь, сковавший мое сердце много лет назад, не выдержит и разобьется на тысячу кусков. Временами мне казалось, что я ненавижу его. Его предательство оставило в моей душе глубокий шрам. Я больше не хотел никому доверять. Я превратился в сухого книжного червя, спрятавшись от жизни со всеми ее проявлениями за стенами Хогвартса. Несколько раз Альбус, обеспокоенный моим состоянием, буквально силой выгонял меня «развеяться». Скорее от отчаяния, чем от надежды найти кого-нибудь и вышибить клин клином, я посещал бордели. Брал и отдавался сам, потом часами стоял под душем, смывая с себя чужой ненавистный запах, а засыпая, видел его лицо. Иногда до меня доходили слухи о многочисленных любовных связях Люциуса, и это ранило еще больнее. А впрочем, чему я удивляюсь? Из нас двоих только я любил по-настоящему, он же снисходил до меня, милостиво позволяя себя любить. Я был для него игрушкой. Мальчишкой, втрескавшимся в него по уши и не желавшим никого и ничего вокруг. После тридцати я прекратил всякие попытки излечиться подобным способом и начал усиленно заваливать себя дополнительной работой в школе: помимо деканства, на мне лежала обязанность варить зелья для больничного крыла, а кроме того, я вызвался несколько раз в неделю патрулировать коридоры по ночам. Глядя на меня, директор лишь скорбно качал головой. Я никогда не говорил ему, что меня гложет. Я никому об этом не говорил. Мне кажется, он и сам догадывался, что причина моего поведения – неразделенная любовь. Однако он ошибался с объектом. Он предполагал, а я не стал его разуверять, что все это время тосковал о погибшей Лили Эванс. Лежа на больничной койке, я горестно усмехаюсь. Ирония судьбы: Люциус не пожелал разделить со мной жизнь, ну что ж, теперь нам предстоит долгие годы быть соседями по камерам. Размышления прерывают голоса в коридоре. Ну, разумеется, Поттер и Драко! И когда они успели стать парой?! Ну да, я забываю, что почти восемь месяцев провалялся в коме, а для таких молодых людей, да еще в кружащей голову атмосфере победы над силами зла, к которым причислен сейчас и я, восемь месяцев пробегают как одно мгновение. Сразу же вслед за решающей битвой с Волдемортом настала пора «охоты на ведьм» и разбирательств по делам бывших Пожирателей, а также учеников Хогвартса, принявших Метки. Драко, можно сказать, отделался легким испугом: его моментально освободили. После просмотра его воспоминаний в думосборе стало ясно, что Метку ему поставили, угрожая расправиться с родителями. Да и Поттер, я уверен, приложил руку к его оправдательному приговору. Я слышу, как Гарри в коридоре беседует с лечащим целителем и перебрасывается парой слов с дежурящим у моей палаты аврором (хотя на мне уже несколько дней блокирующие любое волшебство магические наручники, да и сил встать у меня нет), а затем они входят. Мой крестник и мальчик, которого я поклялся защищать, когда он еще был в утробе матери. Такие влюбленные. Такие непохожие. Черноволосый, зеленоглазый Гарри и платиновый блондин Драко. Черное и белое. Как... я и Люциус. Нет! Не думать об этом! Драко садится в придвинутое к моей постели кресло, изящным жестом закидывает ногу за ногу, а Гарри пристраивается на подлокотнике и прижимается к его боку. – Как вы себя чувствуете, профессор? – Я не... профессор, – каждое слово дается мне с превеликим трудом. – Извините, вам больно разговаривать, – Драко накрывает мою руку своей. – Мы пришли сказать, что сбор свидетельских показаний идет немного медленнее, чем нам хотелось бы. Мы считали, что тюрьмы удастся избежать вовсе... – Просто директор МакГонагалл решила представить все доказательства в письменном виде, а это слегка затягивает нашу работу, – добавляет Гарри. – Простите нас. Надеюсь, в Азкабане вам придется провести совсем мало времени. – Ничего... я подожду, – я пытаюсь улыбнуться Поттеру, и он вспыхивает. Он не привык видеть мое... человеческое лицо. Для него, как и для всех, я носил маску язвительного, желчного декана Слизерина. Она настолько приросла ко мне, что я уже не мог вспомнить, каким был раньше. Драко мнется, и Гарри ободряюще приобнимает его одной рукой. – Крестный... Пожалуйста, передайте отцу – я очень скучаю по нему. Мои бывшие ученики уходят, а меня захлестывают воспоминания. И теперь они связаны с Гарри. Я дал Лили Непреложный обет – защищать ее сына. И я сдержал свое слово. Хотя, Мерлин свидетель, рассмотрев Поттера-младшего в первый раз в Большом зале Хогвартса, я был прискорбно раздосадован его внешним сходством с безалаберным папашей, не уберегшим ни себя, ни свою жену. Я старался ничем не выделять мальчика, но он безумно раздражал меня тем, что постоянно вляпывался в неприятности. С этим ребенком у меня не было ни одного спокойного года в Хогвартсе. Признаться, я даже радовался этому обстоятельству, потому что так у меня почти не оставалось времени думать о своей никчемной, серой, лишенной любви жизни. За Поттером нужен был глаз да глаз. На первом курсе он с друзьями умудрился влезть в авантюру с философским камнем, так неразумно спрятанным директором в школе, и чудом избежал смерти от рук охотившегося за камнем развоплотившегося Волдеморта. На втором – едва не погиб в схватке с Василиском, выпущенным воспоминанием Темного Лорда, хранившимся на страницах дневника, который Люциус по глупости подсунул младшей дочери Артура Уизли. На третьем был атакован сперва обратившимся в оборотня учителем ЗОТИ, а потом и дементорами, и хотя в результате удалось предотвратить человеческие жертвы, нервы все это мне попортило предостаточно. С четвертого курса вообще начался сплошной кошмар: учебный год открылся избранием четырнадцатилетнего Гарри участником опаснейшего Турнира Трех Волшебников, а завершился возрождением нашего «милейшего» Хозяина. И к моим обязанностям охранять Гарри прибавился еще один «пустячок» – возвращение в шкуру двойного агента со всеми вытекающими отсюда «привилегиями». Весь пятый год обучения Поттера в Хогвартсе Волдеморт как одержимый гонялся за так и неуслышанной от меня полной версией пророчества, а мы – немногочисленные остатки Ордена Феникса – старались ему помешать, попутно предотвращая его нескончаемые попытки вторгнуться в сознание самого Гарри и к тому же сопротивляясь ополчившемуся на нас Министерству магии. На шестом курсе Дамблдор всерьез занялся подготовкой Поттера к неизбежной встрече с Темным Лордом, от исхода которой зависело все наше будущее. Тогда же он рассказал мальчику о крестражах – частях души нашего хозяина – и о том, что их необходимо уничтожить, не упомянув, однако, что последний, седьмой обломок души Волдеморта живет в самом Гарри. Даже мне он признался в этом уже перед самым своим концом. И я понял, что не смогу выполнить Непреложный обет, данный мною много лет назад Лили, потому что ее сына ждала смерть, и это было необратимо. А вдобавок ко всему я весь год жил со знанием, что мне придется убить человека, которого я ценил и уважал. Люциус сидел в Азкабане после проваленной попытки завладеть пророчеством, а ослепленный гневом Волдеморт заставил Драко принять Метку и возложил на него «почетную обязанность» лишить жизни Дамблдора. Обезумевшая от тревоги за сына Нарцисса пришла ко мне, умоляя взять на себя эту самоубийственную миссию, и я принес ей Непреложный обет. Не мог же я понапрасну рисковать душой мальчика, которого впервые взял на руки в восьмидневном возрасте! Да и Дамблдор одобрил мою «кандидатуру» на должность своего убийцы... В общем, когда в прошлом году Поттер с Грейнджер и Уизли отправились разыскивать пресловутые крестражи, каждый из которых приближал гибель не только Волдеморта, но и самого Гарри, на мою долю выпало стать директором Хогвартса. И испить полную чашу ненависти от учеников и преподавателей, спасаемых мной от «коллег»-Пожирателей. Разумеется, все видели во мне лишь марионетку Волдеморта. И я, воспользовавшись этим, сумел передать Поттеру артефакт, способный уничтожать крестражи. Моя миссия приближалась к концу, вряд ли у меня был шанс пережить финальную битву, тем более что, убив Дамблдора, я фактически стал хозяином его волшебной палочки. Легендарной Бузинной палочки, за обладание которой столько волшебников не пожалели собственной души, и с чьей помощью Волдеморт планировал прикончить Поттера. Уже ни на что особенно не надеясь, я собрал свои воспоминания, из чистой сентиментальности добавив в них и то, где Лили просила меня защитить ее нерожденного сына. Получил от фамильяра Темного Лорда свою порцию змеиного яда и, как мне показалось, благополучно отошел в лучший мир. Но, видимо, спокойная смерть – это не для меня. Хотя, Мерлин свидетель, я бы не отказался! Я ужасно устал. Интересно знать, кому я все-таки обязан своей жизнью? Из разговоров колдомедиков я понял – Визжащая хижина сгорела дотла... Так или иначе, если усилия Гарри и Драко не увенчаются успехом, мне будет что вспоминать и о чем размышлять, сидя долгие годы в Азкабане. *** – Северус, я знаю, ты меня слышишь. Пожалуйста, подойди к решетке... – Северус, Сев, я умоляю, прости меня! Его голос, вначале не громче свистящего шепота, а теперь осмелевший от того, что охране явно плевать на подобное нарушение тюремной дисциплины, ведь речь идет всего лишь об извинениях, а не о преступном сговоре, гулко разносится по пустынному коридору. На этом этаже мы, хвала Мерлину, единственные заключенные. Несмотря на горечь давних обид, мне все же не хочется, чтобы наши бывшие «соратники» слышали, как плачет глава рода Малфой. – Я знаю, что виноват перед тобой... Я вел прежний образ жизни, ни в чем и никогда себе не отказывая, в то время как ты... – Не стоит лишний раз напоминать мне о моей прошлой жизни, Люциус. Я пока еще не жалуюсь на старческое слабоумие… – преодолевая слабость, я встаю с койки и подхожу к зарешеченному окошечку. Сквозь частое плетение напротив виднеется бледное, заросшее неопрятной щетиной лицо. Говорить невыносимо больно, стоять – тяжело. На всякий случай упираюсь рукой в дверной косяк, чтобы не потерять равновесие. – Сев, пожалуйста, выслушай меня! – оживляется Люциус, в его глазах появляется полубезумный блеск. – Все еще можно исправить. Я теперь свободен! Нарцисса погибла во время битвы за Хогвартс. На моих глазах... Волна гнева поднимается во мне, вызывая удушье. Он, как обычно, думает только о себе: не о мертвой жене, не о враз осиротевшем Драко... Мерлин, ну почему из всех людей на земле я люблю именно его?! Когда это кончится?! – Я не грелка тебе в постель, Малфой! И не мальчик по вызову, – зло выплевываю я. – Охрана! – голос срывается, и я чувствую вкус крови во рту. – Ну, чего шумим? – молодой охранник резко открывает дверь, и я, держась за горло, сползаю по стене на пол. – Пожалуйста, – шепчу я, – переведите меня в дальний конец коридора... *** – Вы даже не представляете, как нам повезло, что Министром стал Кингсли! – Поттер сидит передо мной на видавшем виды стуле, и его зеленые глаза светятся торжеством. – Ни Скримджер, ни тем более Фадж не стали бы слушать показания МакГонагалл в течение пяти часов, а потом еще два часа просматривать в думосборе воспоминания кучи учеников. А ведь до этого он и мне целый день посвятил! В общем, – Гарри лучезарно улыбается и становится невероятно похожим на свою мать, – суда не будет! С вас сняты все обвинения. Через полчаса закончат оформлять бумаги, и вы сможете уйти вместе со мной и Драко. Он ждет в кабинете начальника тюрьмы. – А почему его не пустили повидать отца? – счастье и потрясение от неожиданной новости сменяются тревогой за судьбу Люциуса, о котором Гарри пока не сказал ни полслова. Радость на лице Поттера уступает место смущению. – Что? Какой вердикт Министр вынес в отношении Люциуса? Почему вы молчите, Поттер? – С мистером Малфоем возникли трудности. Все-таки в последние годы он снова вернулся в ряды Пожирателей смерти и... В общем, по его делу состоялось заседание Визенгамота в узком составе, и было решено, что его можно освободить условно-досрочно, ограничив магию сроком на три года, но только при условии брака с поручившейся за него волшебницей… ну... или волшебником. Однако с момента суда не нашлось желающих... – А если такой человек не отыщется? – тихо спрашиваю я. Он отводит взгляд. – Восемь лет Азкабана. Я закрываю глаза и приваливаюсь к стене. В голове созревает единственно верное решение. Что бы ни было у нас в прошлом, но я не оставлю его гнить здесь. – Поттер, передайте, пожалуйста, Министру... Я согласен заключить с мистером Малфоем магический брак. Пусть назначают церемонию. *** Мы сидим в креслах друг против друга. Вместо ограничивающих магию наручников на наших запястьях тускло поблескивают обручальные браслеты. После консуммации брака они должны засиять, как маленькие персональные солнышки, согревая сердца новоиспеченных супругов, но в отношении нас верится в это с трудом. В моем доме и в моем сердце сейчас холоднее, чем на завьюженной улице. Люциус держит обеими руками стакан с огневиски, вцепившись в него, как утопающий хватается за соломинку. За прошедшие два часа, кроме произнесенных во время официальной церемонии бракосочетания супружеских обетов, мы не сказали ни единого слова, ни разу не посмотрели друг другу в глаза. Напряжение между нами можно резать ножом. Наконец я не выдерживаю и поднимаюсь из кресла. – Ты не забыл, что нам необходимо подтвердить брак? – цежу я ледяным тоном. Он поводит плечами и, не отрывая взгляда от стакана, спрашивает: – Прямо сейчас? – А когда?! Я бы хотел побыстрее покончить с этим, чтобы больше уже никогда... – Зачем ты так, Северус? – обида и боль в его голосе заставляют мое сердце на миг пропустить удар, но мне надоело плясать под дудку неразумного органа. – Как «так»? Мне давно уже не восемнадцать, Малфой. И даже не двадцать пять. Слишком поздно. Все перегорело. – Тогда для чего ты вообще согласился заключить этот брак? – он вскидывает на меня глаза, и я вижу в них слезы. Я подавляю порыв броситься перед ним на колени и выдаю очередную жестокость: – Привычка, Малфой. Когда столько лет спасаешь чью-нибудь задницу – будь то Нарцисса, Драко, Поттер или даже ты... Восемь лет в Азкабане... Или ты предпочитаешь тюрьму моему обществу? Впрочем, дело уже сделано. Осталась самая малость. Что со мной?! Волны злости за всю мою нерастраченную любовь и одиночество захлестывают меня с головой, лишая разума, и я говорю нечто совсем уж несусветное: – Сам справишься с задачей или помочь? У меня в лаборатории завалялся флакон возбуждающего. Сто лет назад сварил для Лестрейнджа и Беллы – надо же им было как-то поддерживать видимость брака. Мне-то самому точно понадобится, могу и с тобой поделиться. Вряд ли тебе понравится вот это, – я разрываю ворот мантии и обнажаю уродливый шрам на шее. У меня шумит в ушах, и я практически не слышу тех гадостей, которые достаются на его долю. Мерлин, остановите меня! Пусть он хотя бы ударит меня, только бы не сидел как восковая кукла, пригвожденный к месту моими жестокими словами. – Ладно, как пожелаешь. Я иду спать. Если что – моя комната наверху и налево. В спальне так же холодно, как и во всем доме. Я, не раздеваясь, бросаюсь на кровать. В глазах печет, будто их запорошило золой, но слез нет. Если между нами что-то еще было возможно, я сейчас растоптал это. От отчаяния просто хочется выть. «Глупец! – думаю я. – Нельзя всю жизнь взращивать в себе обиду. Тебе, считай, сорок лет, а ведешь себя как озлобленный подросток... Даже если он тебя никогда не любил. Даже если его предложение тогда было продиктовано минутным порывом... Но ты-то любишь его! Никогда не переставал любить! Что ты творишь?!» Время словно застывает. Я лежу без сна и пялюсь в потолок, когда дверь спальни открывается, а на пороге, покачиваясь, стоит Малфой. Совершенно пьяный. Я ошалело смотрю на него – ни разу за почти тридцать лет знакомства я не видел его таким. – Что, Малфой, пришел исполнить супружеский долг? – на всякий случай достаю палочку, по крайней мере, успею подстраховать его. – Нет... ик... исповедоваться, – отвечает Люциус и спотыкается. Быстрым движением палочки двигаю к нему кресло, и он неуклюже валится в него. – Я не нуждаюсь в твоей исповеди, – цежу я сквозь зубы, но тут Люциуса наконец прорывает. Не знаю, виновато ли в том огневиски, или я сам довел его до такого состояния, но он вскакивает и, размазывая пьяные слезы, кричит мне в лицо: – Так залезь мне в голову, чертов легилимент! Все, что тебе нужно, есть здесь! – он стучит себя по виску. Я еще никогда не проводил сеанс легилименции в таком взвинченном состоянии, да и нового для себя наверняка ничего не узнаю, но смотреть на него ТАКОГО больше нет никаких сил. Толкнув его обратно в кресло, я произношу заклинание, и перед моими глазами начинают мелькать вереницы образов... Вот молодой Малфой стоит, закрыв лицо руками, перед отцовским столом и выслушивает, какой мучительной будет моя смерть в случае объявления о нашей помолвке, а потом – словно послушный ученик – слово в слово повторяет то, что через несколько минут скажет мне и этим разобьет мое сердце. А вот он – уже немного постарше – в своем кабинете с ненавистью глядит на побледневшую, но так и не исчезнувшую Метку, а его губы шепчут: «Северус... Мой Северус... Это невозможно! Он вернется и убьет тебя!» Картинка меняется: я вижу его – такого, как сейчас – на обломках Визжащей хижины. Мантия на нем порвана и местами дымится. Он руками разгребает тлеющие доски и вытаскивает... фактически мой труп, обескровленный и неподвижный. Он накладывает Кровеостанавливающее, пытается привести меня в чувство, а когда ему это не удается, просто сжимает мою руку и сидит рядом, пока одновременно не прибывают колдомедики и авроры... Я выныриваю из его сознания. Меня всего трясет, и сердце болит так, как будто вот-вот разорвется. Пошатываясь, я добредаю до кресла, где скорчился, закрыв лицо руками, Люциус, опускаюсь на пол и кладу голову ему на колени... *** Утро за окном или вечер... Зимнее солнце едва проглядывает сквозь плотные тучи... Я чувствую, как мою щеку что-то щекочет. Приоткрыв глаза, я вижу спящего Люциуса, разметавшего по подушке длинные платиновые волосы. Я не помню, как и когда мы перебрались на кровать, но судя по тому, что мы оба одеты – нас тут же сморил сон. События вчерашнего дня все еще заставляют сердце бешено биться: магический брак, заключенный прямо в кабинете начальника Азкабана, палочка Люциуса, оставленная на хранение в Министерстве, аппарация в Паучий тупик, моя бесконечная жестокость и его воспоминания. И самое главное... Мы смогли простить друг другу двадцать лет отчуждения, боли и горечи. Все эти годы я жил с мыслью, что он никогда не любил меня... Я не предполагал, насколько сильно заблуждаюсь! Я все еще боюсь поверить в его любовь, хотя видел все собственными глазами. Мне необходимо время, чтобы привыкнуть и понять. – Привет, – прерывает мои размышления хриплый голос Люциуса. Он несмело поднимает руку и дотрагивается до моей щеки. Спускаясь вниз, его пальцы гладят шрам у меня на шее. Мне становится трудно дышать. – Можно я поцелую тебя? – спрашивает он. Мой хваленый самоконтроль рушится. Я отбрасываю его, словно ненужную шелуху. Мановением палочки я избавляю нас от одежды – я не желаю, чтобы между нами хоть что-нибудь оставалось. Наверное, мы смешны в нашей первозданной страсти – два уже не слишком молодых мужчины, познающих друг друга в первый раз после двадцати лет. У меня окончательно отказывают тормоза: я целую и глажу его везде, я завелся точно мальчишка, и мне хочется всего и сразу. Я начинаю растягивать его, осознавая, что сам вот-вот не выдержу, и мне требуются титанические усилия, чтобы не кончить. От его: «Давай же, Сев, возьми меня», – внутри все закипает. Я вхожу в него и, ощущая, как сжимается его плоть вокруг моего члена, слышу свой собственный крик. Он перекрещивает ноги у меня за спиной, и я вбиваюсь в него в совершенно сумасшедшем темпе. Он стонет, закрыв глаза, выгибается дугой, и его сперма брызжет мне на живот, а я наконец взрываюсь в оргазме и обессиленно падаю на него, чувствуя, как из глаз капают ему на грудь слезы, вымывая из моего сердца горечь прошлых лет... *** Разумеется, это не я был инициатором приема по случаю нашего бракосочетания в Малфой-мэноре. И даже не Люц. Все, как оказалось, придумали Гарри и Драко. И музыку, и угощение, и приглашения гостям, коих собралось около сотни. В последний момент, увидев внушительную стопку подписанных явно почерком Драко пергаментов, я пообещал Поттеру угостить его Непростительным, если наши с Люциусом требования организовать «скромное семейное торжество» не будут учтены и соблюдены. Видимо, мальчишка все еще меня побаивается, так как из пятисот приглашений четыреста так и остались неразосланными. И вот мы стоим с бокалами шампанского в руках. На мне, конечно, черная парадная мантия, Люц одет во все белое. Пижон! Магические браслеты на запястьях сияют ровным золотым светом. Подтвержденный – и не один раз, надо сказать! – брак признан Магией, и я непривычно и совершенно сумасшедше счастлив. Люц светится, пожалуй, даже ярче, чем его обручальный браслет. Тем более что сегодня – его очередь быть сверху. Он смотрит куда-то в дальний угол зала и дотрагивается до моей руки. Я бросаю взгляд в том же направлении и вижу слившихся в страстном поцелуе Гарри и Драко. – Кажется, в скором времени нам предстоит организовывать еще одну свадьбу, – улыбаясь, говорит Люц. – Думаешь, их любовь будет такая же сильная, как наша? Наши пальцы переплетаются, и я прижимаю его к себе. – Очень хотелось бы в это верить. * * * Наши дорогие, любимые читатели! Если вам понравился этот фик, большая просьба нажать на кнопки "Прочитано", "Понравилось". Авторам будет очень приятно, если вы таким образом оцените наш труд.