Lost in the heat of it all

Далия обхватывает плечи, съеживается под порывом холодного ветра, когда выходит на балкон, к напряженной спине Криса и едкому сигаретному дыму. С некоторых пор – после курса реабилитации в швейцарской клинике – Далия едва ли пьет и курит. Антидепрессанты она не принимает четвертый год и для нее это большой прорыв. Тяжело отказаться о того, чем пичкала себя несколько лет подряд, находила в этом свое спасение. Сложно справляться с окружающим миром, смотря на него трезвым взглядом. – Замерзнешь, – Крис не оборачивается, кидает короткое слово и стряхивает пепел. Далия не слушает его, сокращается между ними расстояние и обнимает его, трется щекой о спину, ей хочется мурлыкать, как кошке. Крис теплый. Крис сильный. Крис защищает ее от невзгод внешнего мира, поддерживает в ней стрежень, мотивирует становиться лучше, дотягивать до его стандартов, даже не подозревая, что у Криса для Далии нет никаких стандартов, он принимает ее как аксиому – не пытается изменить и понимает, что Далия, это Далия и она всегда будет ей. Хотя, признаться, Крису нравится эта Далия, которая избавляется от наркотической зависимости и учится готовить у его мамы. – Мама звала ужинать, – говорит Далия ему в плечо, ее губы невесомо касаются его кожи и обжигают дыханием. – Я скоро приду, возвращайся дом, тут правда, холодно, – Крис разворачивается, целует ее в макушку, без каблуков, в одних носках, Далия ниже его. Далия смиренно вздыхает, бросает на него короткий взгляд и уходит в дом. Крис слышит, как она громко топает, потом до него доносится ее смех. Странно представить, что каких-то пять лет назад он знать не знал Далию Хансон, свою жену. Когда он впервые ее встретил, ему понравилась ее фигура, да и лицом она была не дурна (очень не дурна, он бы сказал). Потом ему понравилось, как легко с ней было. Далия ничего не требовала от него. Никогда. Он не помнит того момента, когда она прочно засела не только в его голове, но и в сердце. Крис никого не хотел. Он смотрел на других девушек, и не было в нем прежнего желания переспать с ними. Крис хотел только Далию. Крис последние семь лет хотел только Далию. И, если быть уж совсем честным, его это полностью устраивало. Крис достает еще одну сигарету, когда слышит какую-то совершенную глупую и громкую мелодию. Когда он оборачивается, он видит, как их годовалая дочь едет к балкону на своей потрясающе-розовой машине, позади нее идет Далия, следя за тем, чтобы с ней ничего не случилось. Она поднимает голову и улыбается ему, Крис улыбается в ответ, убирает сигарету и покидает балкон. Риган начинает широко улыбаться и бормочет «папочка», протягивая руки вверх, требуя, чтобы он ее взял. Крис улыбается ей, качая головой. Наклоняется, подхватывает на руки и целует в макушку, Риган довольно смеется и обнимает его своими маленькими ручками. Позже, ночью, он просыпается от шума в ванной. Он находит там Далию, перебирающую аптечку. Она вытаскивает витамины, обезболивающее, баночку снотворного, сидя на бортике ванны. – Что ты делаешь? – спрашивает Крис, останавливаясь в дверях. Он жмурится от яркого освещения ванной комнаты. Далия вздрагивает, поднимает голову и хмурится, смотря на него. – А ты что делаешь, а? – спрашивает она в ответ и закрывает аптечку. – Что ты искала? – Крис подходит, смотрит на разбросанные медикаменты, понимая, что пыталась найти Далия. – Ты опять хотела их принять? – Нет, – неубедительно лжет Далия, но вздыхает под строгим взглядом Шистада. – Да, блять, их. От одной таблетки я не сдохну. Никто не сдыхает от одной таблетки. Ей, в самом деле, хочется наглотаться каких-нибудь расслабляющих таблеток, чтобы избавиться от этого приступа паники, от этого удушающего страха, который преследует ее последние два года. Крис выжидающе смотрит, ожидая продолжения. Он знает – ей нужно время, чтобы набраться смелости все ему рассказать. Семь лет спустя она продолжает хранить в себе все свои чувства, ничем не выдавая себя. До тех пор, пока не пытается найти свои антидепрессанты, от которых ей становится легче и веселее. Пять лет назад, после курса лечения, она периодически возвращалась к этим таблеткам, превращаясь в восемнадцатилетнюю Далию. Она даже удирала из дома на какие-то вечеринки, Крис объезжал все Осло, чтобы найти свою жену пьяную и танцующую на столе. Далия привыкла к одному способу преодолевания своей боли. Потребовалось немало времени, чтобы она научилась справляться с ней по-другому. Научиться говорить о ней. О своих чувствах вообще. – Я боюсь стать похожей на Астрид, – наконец говорит она, опуская голову. Крис замечает, как она впивается ногтями в бедро. – Я не хочу становиться дерьмовой матерью. Я не хочу испортить Риган жизнь, научить ее тому, чему научила меня моя гребанная мать. Я не хочу, Крис. – Ты не будешь, – Крис качает головой, садится рядом, обхватывает ее лицо ладонями, заставляет смотреть на него. – Ты не Астрид и никогда ей не будешь. Ты лучше нее. Ты любишь Риган. Я люблю Риган. Все любят Риган. Далия коротко смеется, но в ее глазах стоят слезы. Ей действительно страшно. Она не хочет быть похожей на свою мать, не хочет поломать свою прекрасную дочь, это сияющее, теплое солнце, которое освещает ее жизнь одним своим существованием. Когда Далия впервые прижала к себе Риган, которая плакала, была красной и только-только появилась на этот свет, ее сердце разбилось. Риган была совершенством, она была настолько прекрасной, что Далия плакала, прижимая ее к себе, эту великолепную девочку, которая была в ней девять месяцев. Сердце Далии проломило ребра и забралось в Риган. Далия боялась испортить жизнь своей дочери. Она отчаянно боялась в один момент стать Астрид. Разлюбить Криса, разлюбить свою дочь, разлюбить ребенка, внутри нее. Этот страх был в ней все время, пока она вынашивала Риган, отступил на целый год и вернулся, когда Далия узнала о своей второй беременности. – Детка, послушай, – Крис прислоняется своим лбом к ее лбу, его дыхание обжигает ее обкусанные губы. – Ты потрясающая мать. Я говорю это не потому, что я люблю тебя. А потому что так считает Риган. То, с каким обожанием она на тебя смотрит и как она пытается копировать тебя во всем. Ты – ее идол.Если бы ты была плохой матерью, Риган бы не любила тебя.