Серпантин

Засыпая, она думала, что стала самой счастливой женщиной на свете. И если бы несколько лет назад кто-нибудь сказал, что Гермиона Грейнджер поверит в сказки, она бы рассмеялась. Сейчас она не просто верила, она жила этим. Став счастливой женой, а после и матерью, она нередко задумывалась над тем, как повернулась бы её жизнь, если бы она не научилась верить. Верить своему мужу. В их отношениях не было двух банальных шагов от ненависти к любви, не было вспыхнувшей словно спичка страсти... Они прошли долгий путь, от взаимной неприязни и обоюдного презрения до молчаливого уважения и заинтересованности. Да и некогда им, изможденным войной, было думать о чувствах, лишь желание обернуться при встрече вызывало непонятное щекочущее чувство где-то в груди. Мужчина, которого, как ей тогда казалось, она безумно любила, видел в ней лишь мать своих будущих детей, послушную и верную жену-домохозяйку. А она? Она хотела жить, работать, применять свои несравненные познания и все время совершенствоваться. А еще она не хотела детей. От Рона. От того, кто навеки привязал бы её к спицам и плите – к тому, чего она боялась больше всего на свете. Он не увидел, не оценил, просто не мог понять всех её стремлений. Он просто отступил, сломленный её волей и самостоятельностью, её недомовитостью. Отступил и отпустил. Возможно, он поступил так в порыве отчаянного благородства. Возможно, просто хотел простого семейного счастья с женщиной, которая не будет затмевать его. Возможно. А сейчас она готова вязать свитера и часами простаивать у плиты ради своего мужа. Он редко ей улыбался, еще реже выражал свою любовь, но ради его дрогнувших в намеке на улыбку губ, ради его глаз, сверкающих стальным блеском, можно было свернуть горы. Нет, она не бросилась в его объятья, ища утешения после развода, а он не заметил ни с того ни с сего её редкой красоты и ума. Нет. Они просто сломали вековой стереотип, пообедав однажды вместе в министерском кафетерии. Косые взгляды, укоры и непонимание со стороны их друзей и знакомых таяли, встречаясь с привычными для всех издевками и насмешками. Он не перестал называть её лохматой всезнайкой, прекрасно зная, что она начала ухаживать за волосами еще на третьем курсе, а Гермиона не перестала называть его белобрысым хорьком, даже убедившись, что его анимагической формой является сокол. Это было естественно, а от привычек они отказываться не собирались. Даже когда поцеловались в первый раз. Она сбежала, когда он впервые назвал её по имени, и весь вечер пробовала на разные лады произносить его имя. Это было непривычно. Так же, как и видеть в последствии его фамилию в своих документах. Но это прошло. А потом, узнав, что подарит ему сына, она даже порывалась связать ему свитер. Женщина погасила ночник и улыбнулась, почувствовав, что её обхватывают теплые руки. Прижавшись спиной к груди мужа, она впервые за целый день позволила себе расслабиться. - Ты улыбаешься. Ну, как же можно не улыбаться, чувствуя, как он крепко прижимает к себе и легкими поцелуями касается ее волос? Накрыв его руки своими, Гермиона закрыла глаза и прошептала: - Через неделю Рождество. - Знаешь, я тут подумал... Мэттью ведь уже семь, а я в его возрасте впервые сел на метлу. - На что это ты намекаешь? – Гермиона нахмурилась и постаралась высвободиться из объятий мужа, но к её великому сожалению – безуспешно. - Завтра у меня выходной, и я планирую посвятить его нашему сыну, хочу, чтобы он научился летать, - уткнувшись в изгиб её шеи, мужчина глубоко втянул в себя нежный аромат её кожи. – Летать лучше Поттера. Гермиона тихонько рассмеялась, изо всех сил стараясь не придать смеху издевательских или ехидных ноток. - Ты до сих пор не можешь простить Гарри его превосходство? Это мелочно, - она оборвала смех и охнула, когда муж внезапно укусил её за плечо. – И это мелочно. - О, поверь мне, я никогда не скрывал, что мелочен и амбициозен. Ты же не будешь доказывать, что во мне есть хоть капля благородства? – он перевернулся на спину, позволяя Гермионе удобнее устроиться в своих объятьях. – Или что где-то глубоко внутри меня спрятано добро и милосердие? - Нет, Драко, - женщина положила руку на его грудь, ощущая размеренное биение сердца. – К сожалению, ты не раз доказывал мне, что можешь быть жестоким и бессердечным. А о твоем малодушии и трусости я вообще молчу. Он промолчал, прекрасно зная, что последует за этими словами.<br><br>- Но я всё равно люблю тебя, противный слизеринец. - Спокойной ночи, моя гриффиндорская заучка. Женщина улыбнулась, почувствовав слабое касание его губ, и мысленно шикнула на скребущих в глубине души кошек, понимая, что услышала совсем не то, что хотела. * * * А на следующий день, вернувшись с работы, она застала дома лишь угрюмого сына, так и не сумевшего сесть на метлу. У Гермионы просто сердце разрывалось, когда он, едва сдерживая слезы, рассказывал ей о случившемся. - Нет, мама, ты не можешь этого понять: метла даже не вздрагивает, когда я приказываю ей подняться вверх, - сидя на ступенях широкой лестницы, мальчик изо всех сил старался не расплакаться. Только не реветь – отцу бы это не понравилось. – Папа говорит, что для этого нужно желание летать, но я ведь очень хочу летать, правда! - Мэтти, милый, но не у всех ведь получается с первого раза, - присев рядом с сыном, женщина пригладила его растрепанные волосы, которые, вопреки всем заверениям Драко, были светло-каштановыми, а не платиновыми, как у него. - А у тебя, мама, у тебя с какого раза получилось? – мальчик вскинул голову, надеясь, что мать развеет его страхи, хотя и так знал ответ на свой вопрос – отец рассказал. Гермиона смутилась, прекрасно помня, как после нескольких минут катания по земле, её растрепанная метла всё же уверенно прыгнула в её руку. И это было на первом же занятии полетов. - Сынок, но я ведь вообще не умею летать, сказать по правде, я даже боюсь этого. Может, ты просто переволновался? Я уверена, в следующий раз у тебя всё получится. Мэттью шмыгнул носом и, выдавив из себя слабую улыбку, крепко обнял мать. - Ну, ты больше не будешь плакать? – спросила Гермиона, глядя на отстранившегося сына. - Малфои не плачут, - уверенно проговорил мальчик, поднимаясь в свою комнату. * * * Драко вернулся поздно и как раз тогда, когда Гермиона уже собиралась его разыскивать. Вскочив с дивана, она метнулась к мужу. - Что случилось, где ты... – женщина остановилась так резко, словно налетела на невидимую стену. – Драко, ты пьян? Мужчина достал из кармана мантии изрядно опустошенную бутылку огневиски. Гермиона ахнула и прижала руки к щекам – она впервые видела своего мужа в таком состоянии. - Что, не нравится? – грубо спросил Драко, развалившись в кресле и делая внушительный глоток прямо из бутылки. – А я вот решил расслабиться, забыться, так сказать. Не смотря на то, что выпил он довольно много, его речь была абсолютно трезвой, даже жесткой и продуманной. Женщина шагнула к креслу, но замерла, не решаясь подойти еще ближе. - Гермиона, дорогая, разве ты не хочешь ко мне присоединиться? Помянуть наше семейное счастье? – он одним рывком схватил её за руку и усадил к себе на колени. – Давай же, выпей со мной. - Драко, что происходит? О чем ты говоришь? - женщина пыталась вырваться, но рука мужа лишь крепче сжимала её запястье, оставляя на нем синяки. – Драко, ты был с другой женщиной? - Ты так проницательна, моя дорогая! - он цинично расхохотался и, удобнее перехватив её сжатые пальцы, размазал ими след дешево-красной губной помады на щеке. – В Лютом переулке можно снять шлюху, ты не знала? Чистокровную шлюху. Гермиона побледнела и попыталась выдернуть немеющую, с алыми разводами на пальцах кисть. Драко сделал еще один глоток и отшвырнул бутылку, позволяя янтарной жидкости впитываться в дорогой светлый ковер. - О, смотри-ка, ты в халате! – удерживая извивающуюся женщину одной рукой, он сдернул нежную ткань, не удосужившись развязать пояс, и провел другой рукой по обнаженному телу. – Готов поспорить, ты можешь ублажить не хуже самой дорогой шлюхи, верно, Гермиона? Женщина вскрикнула, когда муж грубо сжал её грудь. - Драко, остановись! Что ты делаешь? – отбиваясь изо всех сил, она молилась, чтобы в гостиную не зашел Мэттью. – Прекрати! Прекрати, ты делаешь мне больно! Подумай о нашем сыне! Мужчина немедленно убрал руки и буквально столкнул Гермиону на пол. Быстро запахнув халат, она встала и отошла настолько далеко, насколько это было возможно. - О нашем? Гермиона, ты в этом уверена? Я сегодня долго думал о нашем сыне и знаешь что? Мэттью не может быть нашим сыном. Сына чистокровного волшебника должна переполнять магия, а в твоем Мэттью её нет, ни капли. Её просто нет, понимаешь? У него не получаются даже самые простые заклинания, я не говорю уже о том, что его не слушается метла. - О чем ты говоришь? – глаза женщины наполнились слезами, когда до неё дошел смысл слов мужа. – Мэтти наш сын! - Я говорю о том, что уже почти восемь лет воспитываю твоего ублюдка! Наверняка это сын какого-нибудь твоего маггловского дружка, верно? Ты ведь у нас такая умная ведьма. Гермиона, ты знаешь, как менять внешность. Уверен, Мэттью на самом деле ни капли не похож на меня, не так ли? - Да как ты смеешь? – боль сдавила горло, и женщина могла лишь шептать. – Как ты смеешь говорить такое о своем сыне? Обо мне? Драко, я никогда не изменяла тебе, даже не думала, что могу тебе изменить. Мэттью твой сын, наш сын! - Только не надо слезы по лицу размазывать, ты прекрасно знаешь, что на меня не действуют твои уловки, - мужчина резко встал с кресла, и Гермиона отшатнулась. – Ты очень убедительно играешь свою роль, просто не к чему придраться. Только одного ты не учла - сын Малфоя не может быть сквибом, даже если его мать – грязнокровка! - Я совершила большую ошибку, поверив тебе девять лет назад, Драко, - устало произнесла Гермиона, вытирая слезы. – Я совершила большую ошибку, когда подумала, что ты действительно можешь меня полюбить. У тебя действительно нет сердца. Сегодня ты убил чувства двух любящих тебя людей, не думая о том, что этим рушишь их судьбы. - Только не надо патетики! – мужчина ухмыльнулся, равнодушно глядя на текущие по лицу жены слезы. – Не хватало мне еще слушать лиричные речи грязнокровки! - Хорошо, как скажешь, - Гермиона покорно кивнула и, медленно развернувшись, пошла к лестнице. – Завтра я соберу вещи, и мы с Мэттью уедем из этого дома. Драко дернулся было пойти за ней, но остановился, не сделав и двух шагов. Глядя на вздрагивающие от немых слез плечи жены, он скривился и буквально выплюнул пропитанные презрением слова: - Я буду спать в кабинете. Женщина ничего не ответила, лишь бросила на него печальный взгляд и ушла. Никогда еще одеяло не казалось ей таким холодным, а кровать такой огромной и пустой. Крутясь на узком диване в кабинете, он корил себя за грубость и несдержанность, клялся себе, что утром всё наладится – он извинится, и они заживут как раньше – счастливо. Когда он проснулся, их уже не было.