Анестезия

      Темнота. Руки врезаются в стену, отчаянно мечутся в поисках выключателя. Уилл Грэм цепляется скрюченными пальцами в обои, загоняя себе под ногти частицы бумаги.       Прежде его никогда не пугала темнота. Напротив — от неё веяло успокоением и защищённостью. Сейчас Грэм ощущает себя в ней иначе. Эта тьма вселяет обречённость. И закрадывается волнением за ворот.       Грэм продолжает метаться ладонями по стенам. В панике разгоряченного разума он забыл, где находится клавиша выключателя. Он слышит, как когтистые лапы перебирают по полу. Его пёс к чему-то принюхивается в спёртом воздухе. Сам Уилл не замечает никаких запахов. Но отсчитывает каждый свой судорожный вздох. И вдруг натыкается на что-то. Этот отросток пластика над поверхностью стены — выключатель. И к нему не хочется прикасаться.       Рука Уилла, нацеленная на клавишу, сломана припадочной дрожью. Грэм мешкает. Боится приподнять завесу тьмы. Ему страшно узнать, что за ней скрывается.       Замереть в оцепенении. И прислушиваться, и ждать чего-то... Бесконечно долго, пока глаза не привыкнут к темноте. А белый шум мыслей не прекратит нагнетать.       Ожидание неизбежного? Это не насмешка искривлённого воображения. Бессмысленно ждать, когда это неизбежное уже произошло — вот, что смешно. Скрываться и прятаться, когда нервы в горле сжаты комом, абсурдно тоже. Немного света, и всё.       («Время присмотреться поближе к своей семье. Увидеть в ином свете».)       Пролить свет — вот, что сейчас важно. И не бояться действительности.       Уилл Грэм, ещё немного помешкав, касается выключателя. С негромким щелчком загорается лампа под потолком. На гостиную рушится свет. Вспышка настолько резкая, что слепит. Приходится механически зажмуриться и периодически дотрагиваться до век мёрзлыми пальцами. К свету, как и к тьме, нужно время, чтобы привыкнуть.       В то, что Грэм увидит после, он не поверит. Это не относится к тем вещам, какие способен видеть только он. Здесь не призраки. Это реальность. Он поверит в это, когда поймёт, что всё дело в нём самом. Потому что кровь уже не кажется чёрной.       Свидетель или жертва? Уилл не знает, какая роль отведена ему в этом мёртвом спектакле. И вряд ли хотел бы узнать. Картина преступления настолько живая, что кажется невозможной. Особенно, если она написана красками мёртвых.       Мать, хозяйка дома, стоит у плиты. Неподвижно. От шеи и кистей ведёт рыбацкая леска, натянутая до потолочного светильника. Именно она не позволяет пасть ниц неживому телу. В мёртвой хватке побелевших пальцев женщины зажата деревянная ложка. И сквозит предсмертным вздохом лицо. Идеально белое в своём цвете. А широко распахнутые глаза его лишённой жизни матери полны сахарных кристалликов. Что за фарс со стороны убийцы? Грэм догадывается, к чему он ведёт... Но, обойдя труп со спины, силится понять, к чему вся эта спешка? Рука художника ни разу не вздрогнула, пока взрезала одежду наскоком, после — кожу и мышцы... Он не мешкал. Однако выдернуть жизнь одним касанием, пусть и таким уверенным, не выйдет. Легче избрать иной путь — удушье — вот, что проще. И тише, впрочем. Крик, в гортани страхом зажатый, прозвучит глуше, если выкачать наружу весь воздух.       Чувствительность на нуле. Кричать и рваться не хочется. Хочется созидать дальше. Запоминать. И трогать руками постылую родственную кожу.       Грэм ощущает, как раздвигаются границы сознания. Он впускается в себя увиденное. Позволяет разуму напитаться этим. Но по-прежнему чувствует себя сторонним наблюдателем. Это равнодушие даёт толчок маятнику.       Мать всегда отмечала его воображение. Такое яркое, по её словам. Слишком яркое для того, чтобы его не смог не заметить Ганнибал. Но одного воображения мало. Этого недостаточно, чтобы видеть. Увидеть всё в ином свете.       Своими глазами.       Ровно и гулко. Время назад. Уилл Грэм точно врастает в пространство. Теперь он, невидимый, кое-что видит. Видит знаки, как если бы был под гипнозом. Только один человек, знающий его семью, режет мясо под таким углом. Разделывает плоть, с профессионализмом кулинара, вдоль волокон. Только не в нём дело. Всё дело в самом Грэме. Но он так не считает. Уверен, что дело в них обоих.       Всё дело в них самих.       Грэм этого не хотел. Задумывался (украсить?) очерствить мертвенной бледностью искажённую воображением реальность, но не мог себе позволить. Теперь ему кажется, что это было необходимо. Только не ему.       Да, Уилл Грэм этого не хотел. Но это именно то, что ему было нужно. Он понимает это теперь, потому что верит. Смерть в качестве привилегии. Или привилегия для смерти в безупречном исполнении. Это необходимо ровно столько же, сколько Уилл Грэм необходим для Ганнибала. Такая мысль пройдётся по нейронным соединениям электрическим разрядом.       Следующий удар тока пройдёт и вылезет холодным потом на лопатки. В подсознании, жутко чувствительном и запредельно ясном, начнут ворошиться образы. Поверит ли Ганнибал, если Уилл расскажет ему о том, что начинает видеть? В то, что он способен видеть не своим зрением, а его.       С закрытыми глазами.       Когда Уилл Грэм закрывает глаза, он видит Ганнибала. Он оказывается здесь. Не внутри дома, глубже. Внутри самого Грэма. Этим поздним вечером он чувствует его. Когда он проникает внутрь, Уилл чувствует холод. А голову точно сковывает металлом.       Теперь Уилл полностью проник в его подсознание. Утонул там. И ему несказанно хочется, чтобы схватили за руку и вытянули на поверхность. Потому что попытки дышать в этом забвении становятся всё труднее.       Чувствовать кожу матери, ощущать под своим большим пальцем, как бьётся жилка на её шее. И как бледнеет и застывает в синеве лицо. Всё настолько явственно, что поневоле верится, точно убийца он сам.       Перчатки на его руках натянуты и плотно прилегают к коже, но он не чувствует их. Как и нервы. У самого Грэма они бы пустились вскачь, проделай он такое.       Это не просто его воображение. Это настоящее лицо Лектера в его голове.       Уилл видит мать его глазами. Видит, как она напугана и бессильна. Видит, как просится из её рта последний крик. Он не позволяет ему вырваться его руками. Но не слышит его голоса. Ганнибал Лектер предпочитает молчать, когда убивает. Едва ли не с тем же изыском, с каким подбирает себе костюм. Потому что даже убивая, предпочитает выглядеть элегантно в своём молчании.       Прежде, чем роговицы глаз закатятся внутрь, до слуха донесёт шипение. Неумолимо жуткое в своём звучании. Но Уиллу оно покажется навязчивым, как жужжание мухи. Он только сильнее сдавит плотную шею. Скрип перчаток на влажной от холодного пота коже станет слишком пронзительным. Таким, может, и вышел бы последний крик, будь выброшен он наружу.       Ганнибал Лектер знает свою работу. И знает, что его не осудят. Необходимость убрать эту женщину была столь же острой, что стала подобна потребности жажды. Она томительно жгла. Так же, как умеет жечь только сердце. Впрочем, всему виной именно его прихоть. По его вине заполучить сердце Уилла стало невыносимо важным.       Не только сердце. Кости — тоже. Ещё и руки, и волосы. А особенно глаза.       Всего Уилла.       Себе.       – Хватит, Уилл. Тебе уже достаточно.       Грэм открывает глаза и обнаруживает себя сидя за столом. Он на кухне в своём доме. За спиной по-прежнему труп его матери. И его доктор, способный вытянуть из реалий сна одним касанием. Он стоит позади. Совсем рядом. Впивается мягкой ладонью в сухопарое плечо. Ганнибал знает, как нужно спасать Уилла от него же самого. Нельзя дать ему утонуть в своём же сознании.       – Но не вам, доктор Лектер. Вам этого не достаточно. Где ещё? Куда вы его подвесили?       – А, ты о своём отце? В спальне. Но там смотреть нечего. С тебя хватит.       Сбросить руку доктора желания не возникает. То тепло, что от неё исходит, отдаётся внутри приторным жжением. Это не злость.       Грэм испытывает наваждение. Страсть. Но не спешит оборачиваться.       Никто ещё не изматывал себя так сильно, как он сегодня.       – Вы уже успели попробовать их?       – Buon appetito, – прошелестит вдруг шепотом почти у самого уха.       С негромким стуком перед Уиллом опускается тарелка, поданная Лектером. Как и всегда, безукоризненная в своей подаче. Тонко нарезанные три ломтика сероватого мяса на белом фарфоре, где красивой росписью разлит соус и разложены несколько ягод с фиолетовым листком базилика.       Уилл Грэм берется за приборы. Неспешно отрезает кусочек. И медленно и не спеша, на манер своего доктора, улавливает вкусовые оттенки. За тем следует механическое проглатывание.       Вкус мяса на языке в точности воспроизводит тот, какой был столь ощутим за столом Ганнибала. Несколькими часами ранее, за ужином. И натянутые уголки рта Лектера точно бы заверяют в этом. Больше нет ничего удивительного. Этот ход стал решающим.

***

      Перед глазами горит, занимается пламенем. Это листы бумаги, исписанные и белые, начинают гнить в новорожденном огне. Ещё минута — вспыхнули. Пылают. И вьётся лёгкий дым. К носу доносит запах пепла. А листы становятся чёрными, как и пальцы, что их подожгли.       Прежде, чем чиркнуть спичкой, Уилл Грэм провёл ладонью по внутренней стенке давно остывшего камина. А теперь он сидит на полу и сжигает историю болезни. Страницу за страницей. Сжигает свою историю. Эти предложения, филигранные буквы которых сейчас окрашиваются в чёрный и занимаются пламенем по краям, написаны рукой его доктора. Их последствия тлеют. И горят в том же месте, откуда брали своё начало. Кабинет, обставленный антиквариатом, становится концом для истории прошлого Уилла.       Грэм смотрит на свои пальцы. Ощущение сажи на коже не из приятных. А от тесного контакта с огнём глаза становятся влажными. И болят, и слезятся от дыма, заставляя механическим жестом притянуть к ним вымазанные пальцы и начать тереть.       Чёрные пальцы и чёрные веки. Камин в кабинете Ганнибала одним пятном располагается в стене. Тоже чёрным. И история болезни, история прошлого, теперь окрашена в чёрный. Этот цвет темноты дарит незыблемое успокоение. А ещё за ним всегда что-то скрывается. Что-то новое и удивительное. Впрочем, Грэм считает, что в его новой жизни уже ничего удивить не может.       – Уилл? Ты что-то забыл здесь? – голос только что вошедшего Лектера сквозит деланным удивлением.       – Избавляюсь от улик. Меня теперь ни для кого нет.       Голос доктора приятно коснётся слуха. Он знает, как нужно разговаривать. Красивые и пламенные речи. Наполовину правдивы, наполовину лживы... Уилл не всегда понимает этот язык. В его внимательном взгляде порхают искры. Он всецело поглощён наблюдением за тем, как последняя страница, догорая, распадается на пепел.       – Почерк красивый. И нравится же вам выводить так каждую букву, – будто небрежно замечает Уилл, поднимаясь на ноги и вытирая о брюки копоть с рук. – Проделываете это с таким изяществом. Как и всё, в общем. Выглядит так же, как и вы... Выглядит красиво.       Эти его последние слова Ганнибал не без удовольствия может воспринимать за комплимент. Но раздражение, вызванное последним его действием, может постараться спрятать в тёплой улыбке. Уилл Грэм не относится к тем, на кого можно сердиться. Ему позволительно быть даже неряшливым. Совсем чуть-чуть. Особенно, если ему это к лицу.       – Ни для кого?       И снова без ответного взгляда. Грэм никогда не любил контакты глазами. Похоже, деревянная лестница, ведущая в библиотеку наверху, его интересует больше. Прикоснуться к ней худыми пальцами и окрасить в чёрный — вот, что он хочет. И делает. А ещё вывести Ганнибала этим жестом из себя, чтобы тот открылся по-настоящему. Нет, Уилл не добивается таким способом боли. Он хочет испытать другое. Хочет испытать страсть. Эти чувства — единственные, какие он способен испытывать. Хотя бы над ними не властна его анестезия.       – Ни для кого, – отвечает он, ощущая на своём позвоночнике жёсткие перекладины лестницы. Уилл использует её в качестве подставки под своё тело и наблюдает, как близко к нему подбирается Ганнибал. – Кроме вас.       Ганнибалу Лектеру нравится, как Уилл начинает вести себя, когда вторгаются в его обозначенное личное пространство. Этот мальчик известными ему способами начинает выказывать своё равнодушие. Такое же искусственное, как свет от позолоченной лампы на дубовом столе. Сначала сгрести локоны со лба одним жестом, после убрать руки за спину, сцепившись ими в перекладину до побеления костяшек. Следом, поддавшись нервам, закусить нижнюю губу и спрятать глаза. Этот механизм действий Уилла Грэма был досконально изучен доктором в течение идущей недели.       – Выглядишь похудевшим, – обращается он, находясь совсем рядом. Маниакальный взгляд тут же охватывает узкие ключицы, сквозящие в вороте чёрного свитера. Но, обнаружив на мраморе кожи тёмно-багровые следы, сменяется нежностью. – Или мне кажется.       – Я выгляжу привлекательно?       – Ты привлекаешь, – немного помолчит, с лёгкой полуулыбкой осматривая тонкие черты лица, повёрнутые от него на три четверти. – Посмотри, Уилл, ты не считаешь нас друзьями... Что-то мешает?       – Вы, доктор Лектер. Вы ведь тоже так не считаете.       – Потому что теперь мы семья. И здесь важно взаимодействие.       Его следующий жест станет этим словам подтверждением. Сначала осторожно пальцами к отметинам на шее, после — губами, задержаться с минуту. Никто не сумел бы выполнить это столь ненавязчиво.       – А то, что вы оставили лишь половину от моей прошлой семьи, чем объясните?       Может, этот вопрос и поставил бы в тупик, не будь он произнесён губами Уилла Грэма. С презрительным холодом и насмешкой в голосе. Никогда прежде его не волновала семья, как теперь. Волновало не как нечто родное и близкое сердцу, как его доктор или его собаки. А волновало в качестве повода для вымышленного упрёка. К такому месту приставил Грэм свою прошлую семью в своём настоящем разуме.       – Необходимостью, Уилл, и ты сам это понимаешь. Ты причинял боль тем людям, которые прежде любили тебя, тем самым причиняя боль и себе. Необходимости терпеть дальше не было. Была лишь одна, строгая — не дать им позволить тебе уничтожить самое главное — себя. Всё, что ты понимаешь сейчас, приводит к тому, что они были лишь помехой. Не уничтожь я её, она бы уничтожила тебя. Потому что ты нужен мне в этой реальности.       – Понимаю, да... – его лицо, худое и юное, искажается во вздохе. – Это преступление во благо.       – Как и то, что ты совершил только что. Избавился от официального документа. Ты сжёг свою историю болезни, Уилл.       – Для вас это не проблема, – Грэм наконец позволяет себе повернуться и посмотреть на Лектера. – Я по-прежнему болен, разве не видите? В любой момент можно составить новую.       Уиллу нравится, как тот смотрит на него в ответ. Заинтересованно и с беззвучным намёком. Этот взгляд прельщает.       – С чего начнём?       Прежде, чем спросить об этом самом интересном, Ганнибал не сумел отказать себе в одной дозволенности. Потому что Уилл был не против. Только что его доктор провёл губами вдоль шейного изгиба и замер с тем последним вопросом, вплотную прижавшись к уху.       Грэм больше не хочет противиться.       – С моего имени, как и всегда. А следом вы напишите, что у меня шизофрения. И вы, доктор Лектер, мне кажитесь. И всего этого нет на самом деле. Слышите? Запоминайте, вам об этом писать.       – Я имел дело с такими больными. У тебя нет шизофрении, Уилл. И я не нахожусь в твоём подсознании. Я — это реальность.       – Может, тогда попробуете рискнуть с доказательствами?       Накрыть ладонью глаза и дать почувствовать хрупкому позвоночнику то, как сильно могут впиваться деревянные перекладины лестницы в кости. Разве этого достаточно, чтобы ощутить реальность? Напротив — боли слишком мало. Тогда прижаться своими губами к его, Уилла, не спросив разрешения, и попробовать укусить. Вот, что действительно может простелить тропинку к осознанию реальности.       И кусать. Снова пробовать. Впиваться в бледно-лиловую плоть. А ещё замечать и чувствовать, как кроме вен способны вспухать и эти губы. Быть требовательным к пациенту — вот, что нужно. И безукоризненно нежным к самому Уиллу, конечно. Такова терапия доктора Лектера в своём исполнении.       Осознание реальности давит на Грэма всем телом его доктора. И больно, и страшно. Но чувствовать всю эту страсть ему нравится. И власть, разумеется, тоже.       Нравится немыслимо.       Это зависимость. С одного взгляда. Настолько тесная, что может показаться безрассудной. Но этого невозможно было избежать.       Они слишком одинаковы. Уилл Грэм и его доктор. Слишком похожи, чтобы не быть рядом.