Анестезия

      В пространство комнаты проникают пары спиртового раствора. Пара разбитых надвое ампул ловят блики от неяркого света. Уилл Грэм держит свою руку в нескольких сантиметрах от них. Маятник подсознания замер. Уилл ощущает себя уравновешенным. Он переводит медленный взгляд с голубого потолка на Ганнибала.       – Почему так часто?       – Ты считаешь? – спрашивает Ганнибал, опустившись рядом на одно колено.       Слышно, как его ноготь слегка ударяет по цилиндру шприца.       – Этим я занимаюсь всегда. Не притворяйтесь, что не помните.       Грэм молча переворачивает руку и зажимает в кулак пальцы. К напрягающему ощущению выше локтя из-за жгута примешивается осязание касаний Лектера к бледной коже. Сначала приятные — он водит пальцами, пробуя локтевой сгиб, после — противные и холодные — обрабатывает место укола.       Уилл наблюдает за тем, как игла заползает внутрь и оказывается во вздувшейся вене. Все мысли сконцентрированы лишь на этом. Если в первый раз было страшно, что доктор вводит раствор глюкозы, то теперь стало важным запомнить последовательность и темперамент его действий, чтобы после совершить самому.       («Нет, Уилл, это не глюкоза, прекрати нервничать и расслабь руку. Препарат, что ввожу я, является нейролептиком, который выправит твою нервную систему. Иначе говоря, это слабый антидепрессант, и ничего смертельного с тобой не произойдёт. Можешь мне верить».)       Уилл Грэм доверился бы и без пояснений. Слепо. Иного выхода не существовало.       Лекарство медленно попадает в вену. И Уилл это чувствует. То, как распространяется жжение приторной зыбью, как накаляется боль, как нечто, подобное горячей волне, разливается области языка и шеи. И как затем сводит дробной судорогой всё тело.       Приятные ощущения вознесут. Грэм не сразу заметит, как доктор прижмёт влажный клочок ваты в место инъекции и согнёт ему руку в локте.       – Мне казалось, ты прекратил считать, Уилл, – с полуулыбкой дополняет Ганнибал, прикасаясь двумя пальцами к чистому запястью, как если бы замерял пульс. Впрочем, ничего не стоит отметить, какими частыми стали толчки крови.       – Прекратил, да. Но мне ничего не мешает заниматься этим у себя в голове.       – И чем ещё ты там занимаешься?       Зрение периодически пропадает за стелющейся вокруг темнотой. Её всё чаще прорезают сквозные круги. Но и в них просачивается это ядовитое выражение на лице Ганнибала. Грэм знает, что за ним скрывается.       – Хотите услышать, доктор Лектер? – Уилл поддаётся рвущейся наружу кривой усмешке. – Представляю, как вы разрезаете меня. Пытаетесь найти там, внутри, причину, по которой я стал таким.       – И как, выходит?       Грэм лениво качает головой, смотрит на свои колени. И улыбается. С тех пор, как в лечение вошла новая медикаментозная терапия, он стал всё чаще замечать за собой это действие. Улучшенное самочувствие не является побочным эффектом, отнюдь. Оно является желаемым результатом.       – Вы, доктор, тоже не всесильны. Ничего там не находите. Вы не видите.       Эти двое пробудут в таком положении ещё около десяти минут. Ганнибал, находящийся подле своего пациента, будет мягко сжимать его за тонкое запястье, держа локоть согнутым. И Уилл, которому будет казаться, что его накрывает лавиной. Сейчас он наиболее уязвим. И оттого ему думается, что нет для доктора лучшей возможности наброситься и убить. Ещё кажется, что он понемногу теряет рассудок.       – Я должен идти, Уилл, – за секунду, как послышится щелчок таймера духового шкафа, произносит Ганнибал. – Ты в состоянии остаться один?       Кивок со стороны. Слабый и вынужденный.       – Тогда уступи мне несколько минут. Жду тебя к ужину.       Состояние ни с чем несравнимого приятного спокойствия. Уилл не станет провожать своего доктора невидящим взглядом. Своеобразный анабиоз, который подарит препарат, смешавшись с венозной кровью, подчинит себе всё тело и точно бы наполнит его веществом, подобным свинцу.       Прежде, чем Грэм выпадет из этого состояния, пройдёт время, несоизмеримое с общепринятым. Лучшее время. Неудивительно, что к нему так легко пристраститься.       В черепную коробку будто заложили мокрой ваты. Уилл Грэм чувствует себя хорошо. И выглядит, как ему кажется, не менее лучшим образом. На впалых щеках лежит сизым цветом тень, губы надкусаны в двух местах и занимаются багряной корочкой, а волосы по-прежнему завиваются у скул в красивые локоны. Кисти, обхватившие худощавые колени с такой силой, заставляют пробудиться синих подкожных змей.       Противоядие, за которым приходит Грэм в этот дом, действует в пользу того, кто каждый день его вводит. В руки, в вены, в разум. И Уилл больше не ощущает себя на грани. Он ощущает себя тем, кто эту грань надломил, но продолжает балансировать.       Грэм соскальзывает с кресла. Его желудок, как и разум, пуст. Чувство голода даёт о себе знать.       – Что сегодня к столу? – вопрос, выброшенный в пустое пространство комнаты. – А впрочем, важно не то, что вы приготовили. А то, каким способом заставите меня это проглотить.

***

      – Вы приготовили... телятину? – спрашивает Грэм, смакуя первый кусочек мяса на языке.       – Приготовил специально для тебя, Уилл, – поправляет его Ганнибал, располагаясь напротив. – Уверен, сегодня обойдётся без сцен, так ведь? Потому что такое мясо ты ешь. Я запекал его с апельсинами. Ощущаешь эту кисловатую нотку?       – Да, я... Это действительно телятина?       – Ожидал чего-то иного? Не так изысканно, как ты представлял... Знаешь, иногда я могу позволить себе приготовить и такое простое блюдо.       – Вы не понимаете вопроса.       Внимательные и серьёзные в своей настойчивости глаза Уилла проследят от тонких ломтей мяса на тарелке до лица Лектера. Он опережает того в попытке распробовать еду, прижимая его руку с прибором обратно к салфетке. Это приводит в замешательство.       – Я понимаю, Уилл, – Ганнибал пронзительно смотрит. И, отпустив прибор, замыкает узкое запястье гостя в свои пальцы. – Но и ты должен понимать, что не в твоих обязанностях омрачать своим навязчивым сомнением мой ужин.       Мясо, серое в своём цвете по краям и розоватое к середине. И Уилл действительно его хочет. Пререкаться незачем. Пряное в своём запахе и сочное во вкусе. Оно утолит его голод.       Ломтик мяса, второй по счёту, оказавшись на языке, проведёт в разуме Грэма немые параллели с первым вечером в этом доме. Этот вкус, немыслимый в своём ощущении, и в самом деле напоминает телятину. Впрочем, не ему сравнивать, ведь Уилл уже не помнит настоящий вкус запечённой телятины. Ему, новому и настоящему, готовили её, только отварив: матери не пристало с ним возиться... Осознание того, с каким трепетом относится к нему Ганнибал, стелется на его губах подобием улыбки.       И когда Уилл в последний раз чувствовал, как о нём заботятся?       Никогда. Нигде и никак это чувство не давало ни намёка о том, что существует.       Уилл Грэм не держит прямо спину за столом. Не считает это необходимым. Он постепенно соскальзывает по спинке, становится обмяклым на стуле. Кусок за куском, оказываясь в его рту, мясо рождает в шатком сознании обыденную атмосферу реальности. Но это не та обыденность, какая преследует его дома, сквозная и зыбкая. Это обыденность, способная приручить к новой действительности. Той самой, которую тому бездарному сердцу хочется больше всего — расслабленной и мягкой.       Уилл с теплой нежностью наблюдает за тем, как ест Ганнибал. Грэм видит, как шевелятся его губы. Размеренно и плавно. Доктор не торопится. Он знает манеры. И Уилла. Изучает его чуть прищуренным взглядом. Потому что тот не перестаёт удивлять.       Никогда не перестанет.       Отчего-то Грэму кажется, что в этом его взгляде видна страсть. Изысканная и элегантная, как и весь доктор. И Уилл осторожно просит его дать ему попробовать кусочек со своей тарелки.       Хочет ощутить то же самое.       Страсть.       Аккуратно перегнуться через стол и ухватиться за зубцы прибора. В этом его манёвре позвонки бесстыдно проступают под тканью рубашки и вытягивается тонкая шея. Уиллу не кажется. Он действительно сделал это. Не менее изящно, как и мог представить себе Ганнибал. От звонкого касания зубов к серебру у него немного вздрагивает рука. Или от нервов, может быть. Он вскользь отмечает, что сине-багровые следы на бледной коже его гостя не так заметны в тусклом освещении над столом. И слегка улыбается этой мысли.       Интересно, заметил ли Уилл эти отметины?       Изо рта Грэма вдруг вылетает лишь негромкая усмешка, как если бы он что-то вспомнил. Он откидывается на спинку стулу, проводит ладонью по лицу, прикрывая весёлую улыбку.       Собаки. Он вспоминает о них. То, как иногда кормит их так же, с собственных приборов. Вернее, кормил. Потому как избавлялся таким способом от еды на первых порах своего преображения. Теперь его разум проводит ассоциации от них к самому Грэму.       Вот что значит быть прирученным... И это нравится Уиллу. Не менее, чем нравится Лектеру осознавать власть того, кто приручил.       – Маму всегда возмущало, что я подкармливаю собак со стола, – улыбаясь, рассказывает Уилл. – Ей вообще не нравится, что их так много живёт в доме. Всегда жалуется, сколько еды им нужно.       – Ей не приходило в голову избавиться от них?       – Избавиться? Мне проще избавиться от неё самой, чем позволить ей избавиться от собак.       – Считаешь, что способен на это?       Уилл не отвечает. Он смотрит на Ганнибала немым холодом. Воздух режет омерзительный звук — нож скользит острием по полупустой тарелке.       – Любишь свою семью, Уилл?       Тонкие черты лица неконтролируемо поддаются мрачной гримасе. Это выражение неприятия говорит о многом. О том, что Грэму неприятно произносить вслух собственными губами. О чём лучше промолчать. А что касается в целом, то лучше забыть, закрыть в низинах разума и больше никогда не вспоминать. О таких «пустяках» раскрывать рот не следует.       Нельзя кричать и разговаривать. Даже если есть о чём. Уиллу Грэму положено быть лишь обывателем в своей семье.       – Я ничего к ним больше не ощущаю, – стиснув зубы, неохотно отвечает Уилл. – В моих чувствах нет такого, что можно назвать родственной нежностью.       – Больше?       – Да. Сейчас это не странно. Пугало лишь поначалу. Когда я становился таким. Тем самым, которого кроме себя и своего тела больше ничего не заботит, истинным собой. Конечно, цинично, меркантильно, аморально... Все вокруг такими чувствительными становятся, расскажи им об этом, только за сердце и хватайся. А толку-то от всей этой сердечности... Люди, кроме их внешности, практически не могут чем-то зацепить. Но вам, доктор Лектер, – скованная улыбка невольно проступает в уголках рта. – Вам это удалось.       – Я знаю. Но в человеческом сердце всё же есть толк.       – В вашем случае — да...       – А, ты об этом... Сейчас давай о другом, Уилл, о нравственных началах.       – В вас, как и во мне, их нет. Эгоцентризм. Так странно, но... Он способен объединять.       – А что объединяет с семьёй тебя, Уилл?       – Жалость, – с силой высказано в то короткое пространство между ними. Уилл до побеления костяшек хватается пальцами за край стола. – Маме попросту меня жалко, потому что я так выгляжу. А это мне только на руку. Что скажите?       – Скажу, что говорить лучше стоит тебе.       Ганнибал Лектер обращается в доктора. Становится тем самым доктором, который знает, куда нажать, чтобы стало больнее. Он вынуждает Уилла в словах. И получает их. Как и всегда. Как и всё, что хочет, впрочем.       Руки Лектера отодвигают тарелку, переплетаются друг с другом пальцами. Глаза, чуткие и пронзительные, поглощены видом Уилла напротив. Он готов выслушать.       И будет готов всегда.       Отчасти жаль, что этим вечером столько внимательности с его стороны не требуется. Грэм не любит семейную тему. Он предпочитает обходить её стороной, бродить вокруг, метаться, но не подойти и коснуться напрямую. Его речь бесцветна. Клочки событий, какие он отрезает языком на анализ доктора, точно бы выкроены из его разума наспех. Однако из них удаётся смести, что мать никогда не воспринимала ни слова, ни действия Уилла всерьёз. А сейчас относится к нему не иначе, как тощему псу, который случайно встречается на пути: его настолько жаль, что всё кажется бессмысленным... Её попытка, рвение вылечить Уилла, лишь страх смерти. Не его. Своей собственной, как матери.       – Папа, он... Мы мало разговаривали открыто. Зато любили вместе рыбачить, – Грэм натужно приподнимает уголки губ. – Мне тогда это нравилось. Нам было даже весело вместе. До сих пор помню это скользкое ощущение свежепойманной рыбы на пальцах. Они начинают приклеиваться друг к другу, если не вымыть... Приятно вспоминать, да, но пойти порыбачить, к примеру, завтра желания не возникает.       Ганнибал уверен, что Уилл любил отца. Легко догадаться, что сейчас они отдалились друг от друга. Просто так. Беспричинно.       Хотя так полагать напрасно.       Причина была. Ею стал сам Уилл. Его преображение. Или новое рождение, так будет точнее. Доктор полагает, что так всё и было. И потому отец недоволен поведением своего ребёнка. Больше не ребёнка. Теперь уже взрослого. Теперь ничего нельзя изменить.       – Хотел бы увидеть свою семью в ином образе?       – Не знаю, – одним плевком прозвучит в воздухе. – Не видеть, вот чтобы я предпочёл, доктор Лектер... Они сами отрезали меня от себя.       Грэма это больше не заботит. Как и всё вокруг. Он воображает себя божественным осколком и уверен в том, что нет ничего правдивее этого. Самого бога он видит в том, кто заставил вкусить и подчиниться его религии. И хочет идти за ним.       Бок о бок.       За своим доктором.       – Ты съел всё? – одобрительная полуулыбка неминуемо расцветёт при взгляде на пустую тарелку, после — на самого Грэма. – Что ж, Уилл, это прорыв... Решил сделать мне одолжение?       – Имеете в виду, отдать должное? Я многим вам обязан.       – Как скажешь...

***

      Уилл Грэм плавит лбом оконное стекло в машине, которой управляет Ганнибал. Он уткнулся в дождь, подставил половину лица под капли извне. Чувствует их живительную прохладу, а не влагу. Ганнибал не разрешает опустить стекло. Он против того, чтобы в салон его машины попала эта грязная вода.       Там, за стеклом, прибой жизни и огни ночного города. Доносятся гудки и звуки шин. И шум ветра снаружи. Уилл даже так способен пропустить через себя его пробирающую зыбь. И механически поддаться неконтролируемой дрожи. Так же быстро сжаться и не пропустить её внутрь, как стекло не пропускает капли.       Капли — крупные, мелкие — разные, разбиваются вдребезги, сталкиваясь с преградой. То, что образуется на стекле после их падения, напоминает Уиллу созвездия в миниатюре. Он запирает себя в гуле наружного ветра и помехах собственных мыслей. Самочувствие граничит с белой комой. Или же он просто устал. Сказывается влияние того препарата, что вводили внутривенно несколькими часами ранее.       Ганнибал Лектер отвлекается от дороги. Он с нежностью смотрит на ссутуленного Уилла у окна. Смотрит пару секунд, но и их достаточно для того, чтобы сохранить в памяти эту красивую эфемерность происходящего.       Уилл не просил Ганнибала отвозить его обратно. Он просил забрать и оставить в стенах того дома. Дома с рогами над камином и иссиня-голубым потолком спальной комнаты. Внутри Лектера всё корчилось, когда пришлось отказать. Ведь Уиллу именно сегодня необходимо взглянуть на ситуацию в доме. По-иному увидеть свою семью.       Мысли в голове не бьют в виски набатом. И не вьются вихрем, как обычно бывает, когда рядом находится Ганнибал. Сейчас они невластно, подобно мотылькам, кружат в подкорке разума. Одна из них кажется Уиллу такой бессмысленной. Дождь обещает после себя оставить радугу. А люди, с какими Грэму доводилось общаться, никогда не исполняли обещаний. Серые, точно бы из этого дождя сотканные, они никогда его радовали.       – Что вы думаете о радуге? – внезапно для самого себя интересуется Уилл.       – Физическое явление, только и всего. Это интерференция света в каплях дождя, Уилл, ничего удивительного.       – Видели её?       – Да. Последний раз на твоей коже. Здесь были полосы, – Ганнибал немного разворачивается. После, двумя пальцами — указательным и большим — легко расстёгивает верхние пуговицы на рубашке Грэма, обнажает ключицу. И тыльной стороной ладони невесомо скользит на участке кожи ниже. – Ты, Уилл, поступил тогда бесстыдным образом, явившись ко мне на первый приём в том свитере с вырезом в форме буквы V.       – Не отвлекайтесь от дороги, доктор Лектер.       Одним своим касанием Лектер враз сметает все мысли. Даже самые крошечные. И теперь не они, а сердце бьётся в набате. Уилл ощущает, как колит и жжёт холодную кожу, где пару секунд тому назад задержалась рука Ганнибала. Своей же он не спешит вернуть пуговицы в прежнее положение. И снова отворачивается к стеклу. За тем, чтобы продолжить плавить его лбом. Тот вдруг стал ещё горячее.       Грэм никогда не видел радуги. Упустил её даже в тот самый момент, когда она отразилась на его коже. Стала его частью.       Пустая дорога освещается лишь передними фарами. Гравий блестит от дождя в их ярком свете. Уже не слышно надрывных автомобильных гудков. Вместо этого в симфонии ветра и деревьев можно различить возгласы дикой птицы.       Уилл Грэм совсем скоро окажется дома.       Последний десяток метров. Уилл уже различает белые колонны на террасе. В доме не горит свет. И Грэму не кажется это навязчиво странным. Разум опустошен. Мысли задушены вакуумом подсознания. Сейчас он может лишь чувствовать. Ощущение чего-то неминуемо важного настигнет его, когда мысок туфли Ганнибала надавит на педаль тормоза.       – Пора, Уилл, – обращение знакомого голоса точно бы вырвет из коматоза, навеянного тьмой окружающего пространства. – Время присмотреться поближе к своей семье. Увидеть в ином свете.       – Не понимаю, что вы имеете в виду. Я не увижу ничего нового там.       Уилл ощущает, как его тонкие пальцы оказываются в теплой ладони. На мгновение покажется, что нет ничего приятнее этого. Но спокойная улыбка Ганнибала, сквозящая своей чуткостью, говорит об обратном.       Близость, что переходит границы допустимого. Их лица разделяет едва ли не пара дюймов. Ганнибал медленно скользит костяшками по тонкому очертанию лица напротив. И не без удовольствия отмечает, что в выражении этого лица нет и тени сомнений.       – Вы собираетесь совершить преступление, доктор Лектер...       Грэм настолько расслаблен, что позволяет себе коснуться пряди волос доктора, спавшей на лоб. Позволяет, полагаясь, как ему кажется, лишь на непреодолимое желание вернуть её на место.       Вены вздуваются. И от этого, кажется, становится ещё теплее. Извечный самоконтроль на отмели и горизонте одновременно — впалая щека Уилла горит под ладонью Ганнибала. Шансы сорваться и поддаться искушению велики как никогда.       – Но из всех вами совершенных это — самое безобидное.       – Так только на первый взгляд. Оно не менее опасное, чем все остальные.       – Не пытайтесь меня запугать. Чем же?       Ганнибал на миг отводит взгляд к окну и тут же переводит его обратно к Грэму. Этот одержимый взгляд злато-карих глаз блестит, как некогда за ужином.       – Тем, что наличие свидетелей не спасёт жертву.       – А, вы об этом, – краем глаза Уилл замечает снаружи пса с грязными подпалинами на рыжей шерсти. Он покорно сидит и ждёт своего хозяина на газоне у дома. – Этот никому не скажет.       Попытку сократить последние сантиметры нельзя назвать безукоризненно нежной. Ганнибал притягивает лицо Уилла сильным касанием к заострённому подбородку. И тут же чувствует, как эти губы, покусанные и сухие, замирают на его собственных.       Закрыть глаза и ощутить реальность. Поддаться нервической панике, но продолжать запоминать каждую трещинку на тонких губах Ганнибала. Уилл Грэм не знает, что делать дальше. Он знает, что должен сохранить в памяти этот момент. Тот самый, когда доктор попробовал его. И как он чуть надкусил плоть в уголке рта, когда силой заставил себя отстраниться.       – Так вы... Влюблены в меня?       – Как и ты сам, Уилл... Как и ты сам.       – Ваша самоуверенность ни чуть не лучше моей самовлюблённости. Разница лишь в степени эгоизма.       Уилл не был дома с самого утра. И сейчас за дверь не входил бы. Ему нравится запах гравия, вымытого дождём. И то, чем пахнет влажная шерсть родного пса. В ней запутались пара прутиков и соцветие репейника. Грэм опускается на колени, чтобы достать их. Он чувствует, как ткань его брюк пропускает через себя влагу с травы, каким взглядом смотрит Ганнибал за лобовым стеклом автомобиля.       Кисти Уилла, широкие и сухопарые, становятся тяжелыми. Голубые змеи под кожей поют громче обычного. А губы, вопреки подступающей бледности, горят тем явственным ощущением незнакомой ранее человеческой ткани. И Уилл вдыхает дождь. Впускает в лёгкие запах азона, ощущает ветер под одеждой. Чувствует себя так, как не чувствовал давно.       Никогда.       Уилл Грэм ощущает себя таким, каким стремился стать всегда. Осознает, насколько прекрасен. Лишь одна деталь заставит его подняться на ноги и насторожиться. Грэм замечает чёрные пятна на лапах своей собаки. Это кровь. Она кажется чёрной в свете луны.       Поздними вечерами его дом теплится запахами еды. Сегодня не пахнет ничем. Ещё не слышно никаких разговоров. И не встречают собаки.       Дом пуст. Дома нет никого.       Никого живого.