Исповедь неполноценного человека

      Йокогама, раскинувшаяся по оба берега реки, медленно вырывалась из оков темноты в ожидании рассвета. Горизонт был везде закрыт небоскрёбами, кроме невидимой границы воды с небом, которая оставалась открытой взору и была чуть темнее, чем всё вокруг. Холодок насквозь пронизывал воздух; ранний утренний ветер отзывался свистом в переулках и приятным негромким шелестом в кронах деревьев и траве. Жизнь в городе не останавливалась, но перед каждым восходом солнца создаётся ощущение, что всё в нём вымерло и замерло, осталась лишь оболочка… как и от пустой исповеди неполноценного человека.

«Одасаку, идиот! Какой же ты идиот!»

      Дазай, опустив голову, всматривался в небольшие волны, что были едва заметны на середине реки.       О шаге вперёд никто не узнает. — Моя жизнь превратилась в сплошной отстой…       Его жизнь? Так ли это? В мире темноты, конфликтов и бездонных озёр крови Дазаю было комфортно: он был словно создан для того, чтобы превосходить остальных. Дело не в способности, что сводит на нет все остальные; не в интеллекте, что способен просчитать ход событий на тучу ходов вперед и составить выгодный сценарий; даже не в ауре и силе, с помощью которых можно было любого подмять под свою волю. Осаму просто искал то, что смутно чувствовал, во внешнем мире. Иногда и не чувствовал: просто пытался найти что-то, что наверняка поставит на его текущей жизни крест. На всех мыслях о смерти, быстрой и безболезненной, желательно — ещё и красивой; на крови, которой не видно на ладонях и душе, но которую с них уже не смыть; на его принадлежности к организации, с которой, по большому счёту, его ничто не связывает.

— Ты сказал мне, что мог бы найти смысл жизни и если бы жил в мире крови и жестокости. — Да, но разве это важно сейчас? — Ты его не найдёшь! Если бы ты был на стороне тех, кто убивает людей, или тех, кто их спасает… Ничего из того, что ты ищешь, не придёт; ничто не сможет заполнить дыру в твоём сердце. Ты будешь вечно скитаться во тьме…

— …Пока не сдохнешь, — так Дазай закончил оборванную фразу товарища. Вряд-ли тот имел это ввиду в чистом виде: был какой-то подтекст. Но Осаму знать ничего не хотел, и мысль о смерти во тьме всё глубже укоренялась в сознании.       «Люди живут ради спасения самих себя: это правда». — Что ты вообще хотел сказать этим? Разве это касается меня? — Осаму сжал окровавленную на концах бинтовую повязку, которая развевалась под влиянием ветра.       Эту повязку он не снимал годами: она подчёркивала его превосходство в глазах слабых. Было забавно наблюдать, как враги Портовой мафии из кожи вон лезут, дабы доставить ему хлопот и выбить из колеи, как рыщут в поисках каких-то зацепок, улик — да хоть чего-то, с помощью чего можно организовать подставу; как стремятся обзавестись массой информации, оружия, тысячами ушей и глаз по всему городу…, а ему достаточно и одного. Искусственная потеря половины зрения не доставляла проблем Дазаю, а учитывая его всё прибывающую силу, у всех вокруг прочно засела мысль: «Его невозможно превзойти».       Одасаку снял с Осаму повязку вместе с его пожизненным превосходством. Это было последнее, что он сделал в помощь другу.       Зрение медленно восстанавливалось, правый глаз с болью привыкал к ярким солнечным лучам. Такое чувство, что с повязкой были содраны все преграды к его душе, вот только освещать в ней было нечего: дело в самоубийствах или нет, но там всё было истреблено. — Господи, как же я устал от всего этого…       Дазай был достаточно сильным, чтобы выдерживать зависть и презрение, угрозы, что сыпались на него как из рога изобилия; чтобы иметь дело с воплощениями тьмы мира сего и держаться с ними на равных, несмотря на возраст; чтобы устрашать врага на допросах, которые мало кто выдерживает, и при этом из любопытства резать самого себя. Вид спокойного босса Портовой мафии, что раскладным ножом вырезает на руках лишь ему известную сеть узоров и позволяет своей крови стекать вниз, смешиваясь с охладевающей чужой, приводил в ужас. Осаму же было всё равно: все его допросы и задания заканчивались одинаково победно.       И всё же Дазай не мог совладать со своей жизнью, постоянно метался от жизни в тени к виселице. Хотел сделать последний вздох красиво и в одиночестве, но от перспективы доставить кому-то хлопот становилось тошно, к тому же, рядом был его товарищ — единственный, кто воспринимал его наклонность всерьёз и единственный, на чьих руках Дазай не собирался умирать. Его жизнь буквально зависела от Одасаку, но обоим это было не в тягость: разные, но порознь были несовершенны.       А что сейчас?       Он один на этом мосту. О шаге вперёд никто не узнает.

Крепко держа и никогда не отпуская Ценные для меня вещи и своё настоящее, Я всё ещё здесь и продолжаю дышать.

      «Дышать?..» Осаму неосознанно обращает внимание на слова, услышанные через наушники. Он поставил на повтор весь плейлист, содержимое которого было как на подбор: музыкальная мечта смертника. Однако эти слова уж больно выделялись: слишком… оптимистичные. Дазай недавно и не чувствовал, как сердце размерено бьётся под рёбрами, а грудная клетка вздрагивает от поверхностного вдоха. — Или может… попробовать? — Дазай не может пошевелиться; завороженность, с которой он смотрел на речную бездну под игристым рассветом, быстро испарялась. Хотелось даже посмотреть на солнце, но ещё было больно. — Ты никогда мне врал; что, если тогда ты мне показал дорогу в будущее?       «Не вижу», — глухо отдавалось в душе. Глаза не отрывались от воды, по поверхности которой размеренно плыли листья и редкие лепестки.       О шаге вперёд никто не узнает…

Слова, что ты мне даровал, Даже сейчас хранятся Внутри меня, в дальних уголках. Запертые с большой осторожностью, Они навсегда останутся в моём сердце.

      Осаму отрывает взгляд от воды, хоть лучи алого солнца больно разбивают темноту в глазу. В горле стоит ком; все вопросы немеют, оставляя в мыслях полную тишину.

Каждый раз, когда я вспоминаю их, Они снова прокручиваются в моём сердце, И это придаёт мне сил! В этом продуваемом ветрами городе Я живу, оставаясь верен себе. Чтобы я мог гордо стоять перед тобой…

      Глаза начинают предательски дрожать и слезиться из-за солнца; Дазай его будто и не видит, смотрит в одну точку на горизонте, но солёные капли одна за другой стекают по щекам. «Какого чёрта я творю?»

…Миру не требуется, чтобы его спасали, Но я очень плотно сжимаю в руках По-настоящему ценные для меня вещи.

Интересно, как далеко мы смогли Продвинуться с тех пор? Внезапно, я стал всё вспоминать… Несомненно, будущее тех дней, Которые мы когда-то вместе прожили, Находится прямо здесь.

      Ладонь невольно разжалась, и залитую кровью повязку увлёк за собой ветер. Дазай неосознанно потянулся за ней, забыв, что находится на самом краю, попытался ухватиться за неё. Так хотелось закрыть слезящиеся от боли, досады и рассвета глаза; закрыть, а то и выколоть их вовсе.       Перед глазами всё поплыло, и Дазай резко закрыл их, ощущая сильный удар грудной клеткой обо что-то. Из-за сбитого дыхания немой крик застрял в горле, по щекам скатились слёзы, а ладонь сковывал холод, гораздо более неприятный, чем зимний мороз в отсутствие чего-то тёплого в руках. Он отрезвлял, приводил в чувства, хотелось этого или нет.       «Что… что я делаю?!»       Осаму отчаянно держался за край моста; сердце глухо билось о грудную клетку, взятое в тиски одной мыслью: «Не отпускать». Ещё до того, как Дазай что-то сообразил, он подтянулся наверх и перелез через перила, осев на холодный бетон и дрожащими ладонями касаясь лица. Его колотило, как в припадке; он мог умереть так, как хотел: один, без свидетелей и боли в душе Сакуноске. И на этот желанный момент его сковала жажда жизни. — Нет… Нет, такого не может быть… — через пару секунд к Дазаю вернулся привычный рассудок и он понял свою «ошибку», но от мысли о повторении всё тело свело судорогой. Не получалось даже подняться на ноги. — До сих пор держишь меня? Зачем?!       Последние слова сорвались на крик; как бы Осаму не презирал себя за слабость, он понимал, что шанс упущен: у него хватит сил на ещё один шаг. Сакуноске словно был рядом, как всегда, и Дазай не мог даже повернуться к воде. Он устал от всего, совершенно выбит из колеи, но с этим ничего не сделает: будущее тех дней, когда он был нужен и дорог, не было на тёмном речном дне.       Дрожа от бьющей всё тело паники, Дазай уходит с моста и скрывается под ним, опускаясь на покрытую росой траву. Здесь, в темноте, становится немного лучше. А когда сверху доносятся громкий топот и негодующие крики Акутагавы, он понимает, что избежал смерти дважды. С иронией смеясь и слушая полные гнева речи Рюнноске, Осаму безуспешно ищет наушники и телефон, по сигналу которого его выследили. Высшая степень безрассудства — сперва предавать Портовую мафию, а потом не пытаться скрыться от тысяч её глаз и ушей.       «Понимаю: для тебя добро и зло не имеют смысла, но это может сделать тебя немного лучше». — Найти этого предателя! Я лично убью его! — чёрно-красные молнии Расёмона впились в воду, насыщаясь ей и тем самым немного охлаждая пыл Акутагавы. — Хорошо. Я всё понял, — Дазай вспоминал всё, о чём просил его Ода, попутно отмывая застывшую на бинтах кровь; долетающие алые искры при соприкосновении с руками бесследно исчезали. — Я останусь здесь и не отпущу своё будущее. Хотя бы сейчас...

Спасибо, Одасаку. И прости меня.