Остановите поезд, я сорву цветов

Утро сменяет утро. За днём приходит его близнец. Лампочки светильника источают всегда один и тот же свет. Воздух, как всегда, немного затхлый. (Просто кто-то вечно мёрзнет) Пол снова скрипит два раза: у кровати и у порога из комнаты. На кухне постоянное дребезжание кофе-машины. Тюль повторяет ежедневно одинаковые пируэты. Стрелки часов могли бы давно затереть время постоянным соприкосновением с цифрами. Цвет глаз сестры никогда не изменится. Привычка убирать пряди за ухо не уйдёт из обыденности. Хруст пальцев и упрёк матери сравняются с частотами помех, витающими в воздухе. Завтрак опять начинает подгорать. Лиза снова плохо заправилась. Мариша вновь забыла проследить за Лизой. Как всегда, в пространстве витает тревога опоздать. Взгляд неизменно ленив и медлителен. Мысли заторможены. Единственное, что изменило это утро — салатовым тарелкам уже давно пора было разбиться вдребезги. — Ну давай, бей всю посуду! У нас же тарелок в шкафах по потолок! — вскрикивает низенькая женщина с кухонной лопаточкой в руках. Она хватает маленькую Лизу за предплечье и быстро выталкивает её из зоны опасности. Мать нагибается, чтобы собрать крупные осколки керамики. Её пальцы ловко хватают кусочки тарелки и укладывают их в левую ладонь. — Тима, ну чего ты стоишь-то, а? Делай что-нибудь! Метёлку принеси или иди Лизу собирай. Не стой столбом! Молодой паренёк безучастно моргнул пару раз, а затем в его карих глазах мелькнуло просветление. Он как будто очнулся ото сна, который знал наизусть. Наверное, именно потому, что что-то пошло не так, не так, как всегда. Он устремился в гостиную и около двери нашёл небольшую метёлочку фиолетового цвета, купленную вместо сломанного две недели назад пылесоса. Он взял её и отнёс встревоженной матери, которая разрывалась на кухне между уборкой осколков, мытьём посуды и готовкой завтрака. — Тебе сделать кофе? — заспанный голос ещё хрипел, поэтому парень тут же прокашлялся, стараясь вернуть звучность. — Да, пожалуйста, — звонкий голос матери действовал на Тиму лучше любого кофеина. Он удивлялся её быстрым, резким движениям, с которыми она выполняла любое дело. Спешка обычно приводила к краху, но только не Римму, которая держала на своих плечах троих детей и дом, пока отец семьи зарабатывал деньги, не бывая в стенах дома, или, как любила говорить Мариша: «грёб бабло лопатой и тащил на тележках до дома». Римма сдула со лба чёлку и кинула короткий взгляд на старшего сына. — Тима, ты собираешься идти на учёбу в том же, в чём спишь? Тимофей оглядел себя. Он хотел было сказать, что переоденется после того, как сварит маме кофе, но та почти пинком отправила его собираться. Он вновь оказался в своей комнате. Совершенно обыденной и неинтересной. Совершенно квадратной и скупой. Принадлежащей кому-то, кто не имел никаких уникальных черт, особенностей. Принадлежащей кому-то, кого будто вовсе нет. Какой была комната, такой же был и гардероб Тимофея — серый и однообразный. Молодой человек никогда не выбирал, что надеть. Всё было таким одинаковым, что порой трудно было вспомнить, носил ли он ту или иную тряпку. Да, для Тимы одежда являлась именно тряпками, в огромном количестве которых он не видел смысла. «Главное, чтобы дыр не было и по росту подходило». Он переодел домашние треники на чёрные джинсы, надел какую-то однотонную рубашку и спрятал её под молнией худи. Весь обряд занял у Тимофея не больше двух минут. Он никогда не смотрелся в зеркало. В его комнате никогда нельзя было найти расчёску. Но его раздражали его волосы. Они были недостаточно волнистыми для того, чтобы назвать Тиму кучерявым, но и слишком вились, чтобы оставаться прямыми. Единственное, что он делал с волосами — убирал их резинками сестёр, которые он находил по всему дому, в высоких хвост, в который не попадали пряди с затылка. Он выглядел в меру небрежно — не слишком ужасно, чтобы отталкивать внешним видом. Тима никогда не следил за временем, но он всегда чувствовал, когда стоит выйти или закончить какие-то дела. В то время, как все вокруг спешили по потокам, следуя течению и улавливая каждую минуту, Тимофей пересекал все эти потоки и от этого жизнь вокруг него будто летела в ускоренном режиме. Для него даже солнце более заметно двигалось, чем для остальных людей. — Надеюсь, сегодня ты не прогуляешь уроки. Я устала отмазывать тебя перед мамой и отвечать на звонки разъярённых преподавателей, — жалобно произнесла полушепотом Мариша, которая в этом году только перешла в старшую школу, но выглядела и вела себя намного серьёзней, чем её старший брат. Иногда даже сам Тима забывал, что не она старший ребёнок в семье, а он. Даже маленькая Лиза брала больший пример с сестры. — Я не подведу тебя, — уверенно сказал Тимофей, накидывая на плечи ветровку. Он посмотрел на Маришу, которая лишь вздохнула на его слова. Он всегда так говорил. — Будь умничкой, — сестра встала на полупальцы и коснулась губами лба Тимофея. Она сама не знала, зачем она так делала, но это получалось на автомате. Девушка будто благословляла брата на день без происшествий. Он действительно часто косячил. А она очень переживала за него. За старшими Север послышалось мычание маленькой Лизы, которая также хотела благословить братца на силы в этот обыденный день. Тима наклонился поближе к возбужденному личику рыжеволосой малышки, и она, так же, как Мариша, поцеловала его в лоб. Её рыжие локоны защекотали его щеки, и он слабо вздрогнул, в последний раз перед выходом оглядывая свою семью. Своих сестёр он считал действительно удивительными девочками: они обе к чему-то стремились, обе всё успевали. Мариша и Лиза были тёмно-рыжими, как и их отец. Возможно, именно поэтому их троих нельзя было удержать на месте. Они были похожи на ветра, на северные могучие ветра, захватывающие всё вокруг, но почему-то именно к Тиме привязалось прозвище Север, по его фамилии. Он был не против. Порой своё имя он слышал только дома, а в школе все знали, что он Север, но не знали, как его зовут. Тима выскочил из дома и направился в сторону школы. Воздух был пропитан сыростью вечернего дождя, и дороги в редких местах оставались мокрыми. Ветра не было, и от этого погода казалась тёплой. Лёгкий туман был виден где-то вдалеке, но на самом деле нависал над городом. Север ни о чём не думал, он только просыпался внутри себя, заставляя извилины работать. В его ушах звучал Woodkid, отлично подходящий к этому утру. Вообще Тима всегда считал, что Woodkid подходил под момент, в который он его слушал. Наверное, потому что французский гений имел в своих песнях атмосферу существования Севера. Сама жизнь Тимофея звучала его песнями. Most of what I used to be had vanished in the waves Вместе с пробуждением его разума, проявлялись ощущения, которые он заколачивал ночью. Его пальцы быстро замерзли. Он вытащил их из карманов и долго смотрел на них, почти не наблюдая за дорогой. В его голове мелькнула мысль, уже не в первый раз. Мысль, что грусть действительно синяя и от неё веет холодом. Для Тимофея это открытие стало настолько правдиво бетонным, как то, что смерти невозможно избежать никому. Север смотрел, как его кожа серела от холода, и думал, что если бы он любил жизнь, возможно, он меньше мёрз. Конечно, он уже не помнил, когда был радостен просто потому что может, но чувство тёплых рук ему было знакомо. Такое далёкое, но всё же ещё существующее. Где-то впереди послышалось шарканье шагов. Север отвлекся от своих мыслей. Впереди, шагах в десяти от него, плелась девушка, немного покачиваясь из стороны в сторону. Она шла очень медленно, будто находясь в прострации. Тимофей не любил делить свой путь с кем-либо и поэтому устремился вперёд, чтобы обогнать незнакомку. Её персиковые, отросшие у корней волосы, прилипли на затылке. Она показалась ему странной. Он почти поравнялся с ней, когда заметил на её ладонях ссадины, кровь на которых уже давно успела свернуться. Стоило же ему обогнать её, его внимание полностью было устремлено на её лицо. Глаза сомнительно сощурились, на переносице появились складки. Девушка обратила на него внимание, сначала просто оглядев его. Незнакомка замедлила шаг и повернула голову к Северу. Их взгляды пересеклись. In your eyes I see the dawn of brighter days again. Тима остановился полностью погруженный в созерцание глаз девушки. Они были очень красивого, светло-карего, почти янтарного, цвета. Такая радужка была редкостью для человека, но не это привлекло его внимание так сильно. Его воспоминания. Она убрала передние пряди за уши, как делала всегда. Напряженно странствуя в чертах человека, стоящего перед ней, она зажала губы. Короткая челка прилипла к её лбу. Она провела рукой от запястья левой до локтя, оставил ладонь там. Девушку передёрнуло. Запёкшиеся ссадины вновь стали зудеть. Как и Север, Сахар не могла поверить в случившееся. Север то приоткрывал губы, то закрывал их, то зажимал язык между зубами, чтобы произнести первый звук, то просто морщился. Все мысли заледенели в его сознании. Произнести хоть звук было физически больно. Живот скручивало волнение, вызывая лёгкую тошноту. Он несколько раз порывался протянуть руку, странно шевелил пальцами, но никак не заканчивал свои действия, возвращаясь в ступор. Девушка всё также непонимающе смотрела на него. Север подумал, что просто смутил прохожую своими странными догадками, и поспешил удалиться. Чувствуя стыд и тревогу, зарожденную каким-то порывом прошлого, он развернулся, делая шаги прочь. — Т-тима? The memories of the boy Iʼve been were drowning and you saved them. Now I remember the joy and the meaning of the fate Его дыхание перехватило, будто свирепая волна ледовитого океана захлестнула его. Это был совершенно другой голос, совершенно другой звон. В этой потерянной девушке, более высокой, постройневшей и изменившейся в лице, он ничего не узнавал. Она была ему совершенно незнакома, и он удостоверился в этом. Лишь улыбка тонких губ и знакомые раскосые ямочки на щеках подсказали, что это не наваждение. Найдя отклик в глазах юноши, девушка просияла. Сахару показалось, что от неожиданности и трепета все волосы на её теле встали дыбом. Остатки алкоголя моментально выветрились, но мистическое чувство окрылённости только усилилось. Он сделал к ней осторожный шаг. Саша же быстро оказалась рядом с другом детства, пытаясь выучить все новые черты его лица. — Не ожидал когда-нибудь увидеться, — его хриплый голос взбудоражил все клетки её эпителия. Совершенно новый, совершенно не детский, глубокий, мужской голос. Она позволила ему самому заключить её в объятия. Нет, всё стало совершенно другим. Запах не навевал детство, а ширина плеч намного увеличилась. Когда-то они были одного роста, теперь же она видит перед глазами его губы. Но это было другое чувство. Ощущение настоявшегося лет десять вина, ты помнишь тот его вкус, который совершенно отличается от сегодняшнего, но вино остаётся вином. И Тимофей так и остался Тимой. Он осторожно прижал ее к себе, чувствуя странный, неприятный запах её волос. Этот тонкий запах говорил о недавних событиях в жизни девушки. Взгляд парня скользил от кончиков её коротких локонов к волосам макушки, где виднелся её естественный русый цвет, который он помнил. Её холодное, редкое дыхание проникало сквозь его рубашку, запуская дрожь по телу. Север слышал, как его сердце взволновано отбивало каждый удар. Они стояли так не одно мгновение, удивленные, неготовые ко встрече, но явно желающие её, где-то на горизонтах своих воспоминаний и помутневших чувств. Совершенно незнакомые теперь тени прошлого друг друга. Они отпрянули друг от друга в тот самый момент, когда объятия ещё могли ничего не означать. Казалось, что теперь им нельзя было так просто возвращаться к прежним отношениям. Они стояли напротив друг друга. Он не знал, что сказать. Она не была готова сейчас стать тем, кем всегда притворяется. — Ты не ночевала дома? — Тимофей видел её кожу, пропитанную ночным морозом. Видел засохшую кровь на коленях и ладонях. Чувствовал кислый запах, смешанный с алкоголем. Ему пока было трудно признать в этой девушке свою знакомую. — Я хорошо провела ночь, — Саша улыбнулась, устремляя взгляд куда-то за плечо молодого человека. — В темноте улицы путаются, я немного потерялась, но так, я почти дошла до дома. Они замолчали. Их взгляды были сконцентрированы на лицах. — А где ты теперь живёшь? Может я смогу проводить тебя? — Мне всё равно нужно будет сесть на автобус, так что дальше остановки ты не сможешь меня проводить, — она произнесла это с усмешкой, будто кидая Северу вызов. Тёмный янтарь глаз сверкнул, призывая к приключениям. Где-то внутри своего тела, Тима точно определить не мог, что-то начинало разогреваться, двигаться. Двигать его. Это тепло топило в себе всё его равнодушие и ощущение безвременья, в котором он существовал. Словно внутри него начался первый день весны, несмотря на то что листья желтели и падали на уличный асфальт. Ничего не говоря, Тима двинулся вперёд по улице. Через секунду послышались шаги, и Саша поравнялась со знакомым. На её губах оставалась лёгкая улыбка. — Моё имя так странно звучит, — неожиданно произнёс Тимофей, лишь краем глаза наблюдая за подругой. Её брови нахмурились, выражая удивление. Губы приоткрылись, желая произнести вопрос. — Знаешь, после того, как я поменял школу, меня стали называть только по фамилии. И сейчас было очень странно услышать своё имя вне дома, — на этот раз лёгкая улыбка коснулась и губ Тимы. Его существо наполнялось теплотой воспоминаний. — Тебя называют просто Севером? — она восторженно почти вскрикнула, устремляя свой взгляд ко взгляду, чтобы найти лукавство в словах Тимы, но она его не нашла там. С каждой минутой ей было всё легче улыбаться, потому что притворяться уже не приходилось. Она улыбалась потому что встреча с ним, высоким, неотёсанным, но таким же стеснительным, отвлекала от повседневности, которая грызла пальцы её ног. — Сейчас же девятый час, разве ты не должен быть в школе? — Ты что, глумишься надо мной? Разве ты сама не пропускаешь уроки? — речь Севера переставала быть однотонной и приобретала жизнь в своих интонациях. — Я пропускаю пары. Я в колледж ушла, — увидев немного разочарованное лицо юноши, который явно жалел о поступлении в старшую школу, а не в колледж; Сахар рассмеялась, поразив этим Тимофея. Что-то давило на его виски, непохожее на боль. Пальцы рук медленно отогревались. — О-о-о, я знаю этот разочарованный взгляд, взгляд одиннадцатиклассника, который так и не придумал, куда же он сможет себя деть после выпускного. — У меня ещё есть целый год, — больше оправдываясь перед собой и чем-то незримым, что управляет человеческими жизнями, чем перед Сашей, произнёс Север. Он ожидал спор, но глаза девушки источали тепло и призыв. Будто бы она говорила, что всё в его руках. — А меня называют Сахаром, — она вновь усмехнулась, поражаясь придумке, которая приросла к ней. Для всех она была именно такой. Приятной в общении, вкусной на вид, сладкой в речах и жестах. Она хотела для всех быть такой. Никто не спрашивал, какой же она была на самом деле. На деле же она была слишком слаба, чтобы иметь возможно быть той, какой рождена. — Мои друзья решили, что такое прозвище отлично описывает меня. — Я не считаю, что твои друзья правы, — как-то грубо обрубил Тима, но тут же попытался исправиться: — Сахар, это что-то, что растворяется в чём-то. Что по сути зависит от кого-то, если переводить на людей. Я всегда считал, что ты слишком горда, чтобы быть ведомой и тем более угнетаемой, то есть растворяемой. Саша кинула на парня взгляд, исполненный обидой. Она хотела, как делала всегда с людьми, развернуться и уйти. Но тьма его карих глаз была такой уверенной, такой серьезной, совсем не злой. Север будто отстаивал свою правоту, в которой был уверен, не считал её обидной. Его твёрдость и спокойствие как-то потушили эмоции девушки. Саша лишь отвернулась в сторону, судорожно убирая прядь волос за ухо, которая давно уже находилась там. В конце улицы виднелся край остановки. Сахар заметила это, замедлила шаг. — По правде, мне далеко не до остановки идти. — А куда же? — Достаточно далеко, чтобы идти пешком, после ночи без сна. — А почему бы не проехаться на автобусе? — Если ты не заметил, у меня нет ни единого кармана, в который я могла бы положить деньги. Тима посмотрел на ветровку девушки, на которой были карманы. Она закатила глаза, видимо забыв о существовании верхней одежды, в которой как раз и были карманы. Сахар демонстративно вывернула карманы, показывая всю нищету и бедность своего положения. Она закуталась потеплее в куртку, как в халат, и уставилась на проезжую часть, к которой молодые люди приближались. Всю эту пьяную, расплывчатую ночь дороги возбуждали в ней самые неприятные ощущения. Но она всё равно следовали им. Только на асфальте звуки заглушались рёвом и свистом автомобилей. — У меня есть деньги, я мог бы оплатить проезд, чтобы ты не тащилась такая разбитая до своего дома, — прямолинейность Тимы резала все драмы, которыми окружила себя Саша за эту ночь. Его доброта была ожидаема, но слишком откровенна. — Да ладно, я не хочу быть должна тебе. — Ты и не будешь. И я поеду с тобой, провожу тебя до порога, чтобы быть уверенным, что с тобой больше ничего не случится. Мы всё-таки не чужие люди друг другу, — Север произносит эти слова с таким спокойным лицом, будто бы всё это ничего не значило. Но всё же забота во всём этом чувствовалась, и именно это сочетание спокойствия и без умышленной заботы поражало Александру. — Слишком много заботы. Давай просто будем это считать дружеской прогулкой, в честь неожиданной встречи. И, несмотря на расставание длиной в четыре года, эти двое очень быстро вновь нашли общий язык. Конечно, со своими поправками на образовавшийся характер. Север оставался флегматичным, а Сахар стреляла эмоциями. Её смех разносился в маленьком мирке Тимы, в который он, сам не заметив, впустил девушку. Её волосы кучерявились, благодаря чему даже не расчёсанные, локоны выглядели привлекательно. Он не узнавал себя, не узнавал Сашу, с которой дружил в средней школе. Не узнавал день, который перестал быть обыденным. Он боялся, что этот момент слишком сильно западёт в его сознание, и тогда его повседневность станет для него ещё более невыносимой, когда всё кончится. Возможно, именно этот страх и не отпускал Тимофея от девушки, которая слепила яркостью своего образа его серый будний день. Север сам не знал, почему она казалась ему вспышкой, но в то, что он просто давно не общался с девушками, Тима точно верить не хотел. Когда они вышли из автобуса, по словам Сахара, до её дома было рукой подать. Но в итоге, учуяв запах аппетитных хот-догов, молодые люди не удержались и купили парочку. Для Саши, которая не ела со вчерашнего утра, это было действительно спасением. — Я думал, после произошедшего вы переедете как можно дальше, — оба знали, что эта тема рано или поздно будет затронута, вот только никто до этого никак не решался начать её. Тимофей наблюдал внимательно за девушкой, которая собиралась в этот момент откусить последний кусок. Сахар опешила на мгновение, но даже не стала смотреть на Тиму, глубоко вздохнула. — Мы действительно не знали, куда себя деть, но знаешь, из города, окруженного другими государствами вокруг, отдельного от всей остальной страны, несколько сложнее сбежать, — Саша засунула в себя последний кусок хот-дога, отряхивая руки. — В любом случае, хоть мы жили бы в соседних квартирах, нам бы не дали с тобой общаться, — прожевав остатки завтрака, произнесла девушка. Это было совершенной правдой, насчет которой задумывались оба на протяжении этих четырёх лет, когда память приводила мысли к их дружбе. Сейчас они были вольны проводить время вместе, но лишь до тех пор, пока кто-то из их семей об этом не узнает. И ударит гром среди чиста неба. — Прошло уже достаточно времени. — Только не для наших родителей, — Саша печально улыбнулась. Шагая по скверу, она смотрела на небо сквозь кроны дубов. В этот момент она вдруг почувствовала те эмоции, что носят в себе их с Севером родители. — Сначала ты отдаешь своё сердце на хранение другому, веришь, что он будет заботиться и защищать его, греть и любить, как самого себя, а через очень долгое время, в момент, когда ты совершенно обнажен и открыт, твоё сердце разбивают, жгут и режут в пыль. Такие потери не восполнить целой жизнью. Север смотрел на Сашу, чья улыбка озаряла всё вокруг красотой жизни, и поражался контрасту выражения её глаз, не просто печальных, а будто свежее пепелище, на котором всё живое и счастливое за раз было выжжено. Будто пустошь, которая никогда не узнает о свежести дождя, затухнет под палящим, омертвляющим солнцем, и лишь песок порой посыпется за пределы этого обреченного на холода мира. Таким был взгляд Сахара, пока она говорила, но стоило ей закончить, как янтарь вновь наполнялся блеском и игривостью. — Но ведь не твоя мать, не мой отец ничего не могли поделать. Они ведь просто перестали любить тех, с кем жили, такое бывает везде, они же не умерли, для нас ничего не изменилось, — слова Севера резали её душу, как торт. Саше было омерзительно это слышать, но она не могла винить Тимофея в таких мыслях. Похоже, парнишка просто не понимал, о чём говорил. — Люби до гроба или сдохни, — она была такой серьёзной. Она говорила это, и знала значение каждого слова, понимала его так глубоко, что, если бы упала, напоролась на каждое, как на штыки, — Было бы забавно, если так действительно было. Половина населения, если не больше, умерли, если бы законы морали действовали именно так. На то мораль и есть мораль — всего лишь проговоренные нормы поведения в обществе, за которые в наше время мало чем наказывают, — её твёрдость быстро сошла на нет, когда она поняла, что может напугать его. Он не виноват, что его отец увёл её мать, и он не виноват, что Артём ей изменил. Вновь. Они остановились около светофора, отделяющего сквер от её двора. — Думаю, я уж смогу дойти отсюда до дома, — девушка не хотела больше говорить о любви, это слишком выматывало её. Она присмотрелась и чётко указала на своё окно в многоэтажке рукой, но как не пытался Тима, её вектор направления терялся среди множества таких же, соседних окон. — Может, я возьму у тебя номер твоего мобильного? — с надеждой с голосе спросил Тимофей. Север не желал расставаться с подругой без гарантии на хоть какую-нибудь дальнейшую связь. Сахар усмехнулась, потянувшись к кнопке светофора. — Вот балда, у тебя же он есть. Я его так и не меняла, звони, пиши. Что-то между ключицами не давало Северу свободно вдохнуть. Он чувствовал это отдаление. Он не видел, не мог за красотой Сахара разглядеть, но чувствовал что-то, что разъедало её глубже, чем его пустота. Сашины пальцы коснулись кнопки на светофоре, и он медленно замигал, предвещая смену цвета. Он не был уверен. Тима ни в чём, с самого утра, не был больше уверен. Он смотрел на затылок девушки, на её волосы цвета персика, теперь всегдашнюю полуулыбку. Север понимал лишь одно, если он что-то не скажет, он навсегда её потеряет. — Саша… То есть Сахар… Или лучше Саша… — он терялся в своих мыслях под её испытующим взглядом, умоляющим поторопиться, — Когда ты… Вы уехали, меня будто переместили в другой аквариум, в другую жизнь, — Север тараторил как можно быстрее. Светофор зажёг зелёный свет. — Я будто перестал быть собой. Я… Я… — он не мог подобрать так быстро слова, и это мучило его. Отсчёт времени пошёл. — Я не могу с тех пор найти места себе здесь, в этом городе, на этих улицах. Знаешь, у меня совершенно не вяжутся отношения с людьми, — цифры на табло стали тревожно мигать, оповещая о последних секундах, — Я бросил все занятия и потерял интерес к самой жизни. Я хотел сказать, что мне очень грустно с тех пор, как я стал расти. Будто во мне какая-то ошибка, которую никто не понимает, как можно исправить, а исправить должен я, — светофор вновь зажёгся красным и автомобили потоками двинулись навстречу друг другу. Она смотрела на него. Смотрела прямо в его глаза, в его лицо, наполненное сомнениями. Сахар запоминала его черты. Его чуть загорелую кожу, ярко выраженные скулы, скупые веснушки, разбросанные вблизи вздернутого носа, впадинки мешков под глазами и трепетание ресниц. Она любила его раньше, как очень близкого человека, и она хотела его любить сейчас, верила, что так сможет быстрее вновь привязаться к нему. — Скажи мне, — молодой человек устремил весь напор на её существо, куда-то глубже зрачков её глаз, — теперь, спустя четыре года, кем ты стала? Ты чувствуешь счастье от осознания того, что ты есть? Она на секунду замерла. Силуэт Артёма, его повадки, слова мелькали в её сознании, вызывая теплоту. Эта теплота быстро вспыхнула и, подобно токсинам, не оставила от её чувств ничего. Сахар помнила мерцание огней, вспышки фар, сквозь которые пробивались бесконечные ночные баллады предательства. Её глаза устремились в сторону, скрывая безутешный разряд помутнения её сознания. Воспоминания довели Сашу до закостенения её души. Ей было так долго больно, что чернота заполнила даже пространство пальцев. Она чувствовала себя полой. Такой она и должна была быть. Такой она и нравилась окружающим. Её губы медленно растянулись в улыбке, и янтарь загорелся в последний раз, чтобы потом потухнуть. — Я чувствую себя самым счастливым человеком на земле, — это прозвучало так фальшиво, она ненавидела себя. Ненавидела за все эти наросты на своем эпителии, за эти улыбки, в которые люди верили, за внутренний гул, который не был прекрасным. Она не была прекрасной. Она видела Тимофея, он стоял перед ней, устремлённый всем своим вниманием на неё. Саша знала, он не поверит, он не поверит и вытащит её из этих нитей, перекрещённых у её шеи. — Я не могу этого представить, но я очень рад за тебя, — он искренне улыбнулся и прижал её голову к своей груди. Руки Сахара остались висеть внизу. Что-то треснуло, она отчётливо это услышала. Её зрачки замерли, перестав двигаться. Она отстранилась от Тимофея. Её ноги касались белых полосок пешеходного перехода, унося прочь. Она ничего не слышала. Не слышала восклицаний Тимы, ни сердца стук, ни потоки дыхания. В её ушах стоял тревожный гул. У Саши случилась внутри драма. Её мраморный сервиз разбился вдребезги.