all that's left

У Чонгука масса различных воспоминаний. Самые свежие выглядят одинаково и приносят только боль: "Мин Юнги пропал" и "Найдены останки. По неподтвержденным данным, это может быть айдол, пропавший на прошлой неделе". После этого у него и воспоминаний-то немного - Чонгук в вакууме собственных мыслей. Он в океане собственных слёз.   Самое ужасное воспоминание звучит новостным заголовком "Найденные останки принадлежат пропавшему Мин Юнги", оно звучит срывающимся голосом менеджера "Мальчики, это Юнги".   Чонгук не помнит, что было в последующие два дня. Мозг заблокировал эти воспоминания. Доктор сказал, что он позже, возможно, вспомнит, а может и нет. Намджуна он попросил не рассказывать. Потому что не глупый ведь. Синяки и ссадины на друзьях не сами по себе появились. Тот факт, что Хосок вообще не пришел к нему в больницу, говорил больше, чем хотелось. После выписки через три дня тот приехал за ним с остальными, но передвигался как-то неестественно, стараясь не сильно напрягать левую сторону.   Чонгук и эти воспоминания пытается закопать подальше. Вместо этого он вспоминает улыбку Юнги и всегда теплые ладони на собственных плечах.   Юнги любил опираться о него. Чонгук помнит, как злился в самом начале. А потом он вырос, и объективно опираться о него стало неудобным занятием. Но Юнги продолжал. Со временем Чонгук уже не мог представить, как жить без его рук на своих плечах.   А теперь ему приходится жить без Юнги в принципе. И жить ему, если на чистоту, не хочется совсем. Но он должен, потому что Юнги не простил бы такую глупую прихоть. И сам бы он себя не простил. Да и не может он так ударить по семье и хёнам.   Больно не только ему. Да, приходится повторять себе это каждое утро, каждый день и каждый вечер. Но время идёт, и вроде как становится легче, а раны покрываются корочкой.   У всех, кроме него. Его рана открытая. И ничто не способно его подлатать. Он со своей рваной дырой в груди продолжает тихо функционировать. И действительно рад, что друзьям становится легче. Жаль, он не видит, как всех ломает, когда он не рядом. Как все ради него крепятся, стараются быть сильнее, рвут себя на части, чтоб ему жизнь легче сделать.   Им даже дали время оправиться. Еще неделю после его выписки они жили вместе. На две должны были разъехаться по домам. Но быть вдали друг от друга после такого оказалось невыносимым. И через пару дней по одному все вернулись в течении буквально нескольких часов.   Чонгук тогда отказался уезжать. Как только за Намджуном, сдавившим его в медвежьих объятиях, закрылась дверь, он медленно дошёл до комнаты, где жили Юнги с Джином. Открывать дверь было тяжело. Туда никто не заходил с момента пропажи. А после того, как всё окончательно прояснилось, Джин прятался у ребят, отказываясь даже близко подходить к их с Юнги комнате.   Когда Чонгук остался один, он наконец смог сделать то, что не смогли хёны - зашёл внутрь. И все то время, что он был один, Чонгук провел в постели Юнги. Слёзы периодически катились градом. А потом следовали часы оцепенения. Жужжащий первые сутки одиночества под боком телефон он не слышал и не чувствовал. На вторые сутки, наткнувшись на разряженный аппарат, Чонгук удивился, что тот вообще был рядом. У Юнги зарядка где-то сбоку. Он помнил, как во время просмотра фильма Юнги пытался дотянуться до нее, но передавив Чонгуку всё, что только можно и нельзя, попросил его самого поставить телефон на зарядку. Чонгук бережно хранит вот такие воспоминания о совместных посиделках. Лелеет их, не позволяя себе забыть. Хёны возвращаются. И никто и слова не говорит о том, что Чонгук сам себя переселил. С трудом преодолевают порог. Джину сложнее всех. Но он шипит на Намджуна, когда тот пытается уговорить его жить в другой комнате. Тихо кричит о том, что не бросит Чонгука там одного. И в первую же ночь сам плачет, сидя рядом с кроватью, на которой Чонгук прописался, сложив голову на руки. Чонгук гладит его успокаивающе и смеется невесело "и кто еще тут хён". Как обычно говорил и делал Юнги, когда Джину было тяжело.   Дни либо пролетают, либо тянутся. Их все ещё никто не трогает. Мир словно выкинул их, грозясь в любой момент затянуть обратно в пучину. Когда спустя полтора месяца приходит менеджер, никто не удивляется. Только смотрят на Чонгука, ждут его вердикт. Он хочет послать всё к черту и выбежать из квартиры. Но Юнги мечтал о сцене, мечтал о славе. Чонгуку не сложно свои желания задавить ради него. Он часто делал это. Об одном конкретном неразрешенном вопросе жалеет до сих пор. И будет жалеть всегда. Теперь Чонгук ненавидит танцы. И музыку ненавидит. И давится и тем, и другим. Выжимает себя по полной. Издевается над собой физически. Потому что морально выжимать уже нечего - всё мертво. Похоронено рядом с Юнги. Воспоминания тускнеют. Он хватается за них. Но сознание отказывается их удерживать. Словно просит отпустить. Чонгук не собирается сдаваться. Любит вспоминать, сколько раз приходилось перетягивать уснувшего Юнги с места на место. Если засыпал в студии прямо на столе, Чонгук тут как тут - переложит на диванчик и укутает пледом, заботливо притащенным Джином. Уснет на полу в зале, Чонгук, вымотанный многочасовой тренировкой, донесет до машины и усадит. А потом и из машины в общагу дотащит. И в кровать уложит, полностью из сил выбившись. Настолько, что помыться уже даже мысли не возникнет. Чонгук любит эти воспоминания, как любил самого Юнги. Он готов вырезать любой орган, и даже сердце, если сумеет сохранить их в первозданном виде. Ему ведь ничего больше не жаль, кроме того единственного не сказанного. Выступления следуют одно за другим. И вот уже полгода, как Юнги с ними нет. Ровно полгода с момента окончательного подтверждения самого ужасного. Ребята предлагали не выступать и на пару дней отменить все мероприятия, но Чонгук настоял. Красная дорожка и вспышки камер. Мерзкий голос ведущего и вопросы, вопросы, снова вопросы. "Как вы можете прокомментировать то, что час назад Мин Юнги был найден в Сувоне?" Рокот толпы, интенсивность вспышек увеличивается, гул в ушах. - Юнги жив, - повторяет Чонгук, пытаясь понять смысл этих слов, пока кто-то волочет его обратно к машине.