Tough Cookie

После ухода Чихо, Чонгук долго пытается собрать себя во что-то целое и единое. Получается с трудом. Он сидит на полу в коридоре, неудобно и как-то неестественно, будто марионетка с вывернутыми руками-ногами, тело вымораживает сквозняком из так и не закрытой двери, на которую получается только бездумно пялиться, не видя ничего: ни темноты вокруг, ни слабого, почти незаметного света от наружной лампочки где-то на лестнице. Запоздалое осознание того, что он, кажется, избавился от Чихо раз и навсегда, не укладывается в голове, с какой бы стороны Чонгук не пытался его обдумать. Впрочем, думать у него не выходит тоже. В сознании мелькают лишь разрозненные обрывки его перебитой жизни с того момента, как он переступает порог Seven Seasons. Чонгук жмурится и больно ударяется несколько раз затылком о стену позади, пытаясь вытравить десятки взглядов и сотни переливов чужого голоса, которые смыкаются вокруг плотным титановым кольцом, заставляя подавиться собственным вдохом. Потому что череп разве что не звенит разлетевшимися осколками, напоминая сколько раз его били головой, и сигналит противным искрящимся набатом по вискам, но лицо Чихо внутри не затирается. Только еще больше резонирует, добавляя к пыткам едва ли не физическое ощущение горячих касаний по всей поверхности кожи. Каждый сантиметр нестерпимо колется и жжется, Чонгук не может себя держать — съезжает боком в сторону и стекает бесформенной массой на пол, неслабо прикладываясь лбом о деревянный ошарпанный паркет, а кажется, что падает на самое дно, где три секунды невесомого падения и ты лишь клочки разорванных камнями внутренностей. Ни боли, ни тоски, ни бесполезных попыток дышать — только черная-пречёрная пустота. А темнота снаружи спиралью заворачивающаяся с темнотой внутри — это уже целая черная дыра, с которой Чонгук, сколько не пытайся, справиться не может. Чихо забирает с собой последние, исхудалые, с трудом собранные по крупицам запасы себя, и шансов больше нет. Только желание сдаться. Он не чувствует себя вообще, теряет связь с реальностью и отключается прямо там, посреди маленькой холодной прихожей, без снов и успокоения. Только ближе к утру Чонгук вздрагивает, как от удара, подрывается и слепо оглядывается вокруг, потому что ему до сих пор кажется, будто за ним кто-то следит, смотрит изо всех углов и тяжело тянется придушить, смыкая свои ледяные костлявые пальцы вокруг его шеи. Он загнанно прерывисто дышит, но кроме страха в нем по-прежнему так ничего и не отзывается. Чонгук наощупь мучительно долго ползет в свою комнату и видит перед глазами только враждебную ширящуюся тьму, от которой хочется надрывно истерично кричать. Но все, что у него получается — это бесконтрольно звать Чихо по имени, сорванным шепотом все повторяя и повторяя его имя, пока он не проваливается в относительно умиротворенный сон, а по факту не теряет сознание, не в силах удержать его ослабевшими пальцами. Так Чонгук и засыпает, кажется, пустой совсем, а на самом деле — с головой полной мыслей и с сердцем, ноющим так, как если бы он потерял что-то очень важное, чуть ли не жизненно необходимое. Через пару-тройку часов Чонгук открывает глаза от жутко громкой мелодии не выключенного будильника, раздраженно засовывает телефон под подушку и напуганный резким неприятным звуком больше не может провалиться в сон. Просто лежит с открытыми глазами, считая свои вдохи-выдохи, и пытается отыскать в себе желание соскрести себя с кровати. Оно, правда, не находится, ровно как и силы шевелиться. Но приходится подняться, потому что Чонгук вспоминает, что вчера он так и не закрыл входные двери. Дойти оказывается еще сложнее, но ледяной пол и гуляющий по коридору сквозняк, отрезвляют и заставляют поджать пальцы на босых ногах. Захлопнув дверь, Чон еще несколько минут просто стоит, держась за ручку и упираясь лбом в старое деревянное покрытие. Чонгук чувствует себя одиноким и совсем замерзшим, но дышать старается ровно. Мысли немного путаются, однако горячий душ все-таки приводит в чувства. Вода смывает ненужную тяжесть, голова заполняется повседневной рутиной и планами на день, охотно позволяя отвернуться от подступающих границ собственных расползшихся в зияющую чернильную пустоту трещин. Под затылком противно долбит, но Чонгук игнорирует болезненные периодические вспышки, смутно надеясь, что физическая боль способна хоть сколько-нибудь вытеснить душевную. На кухне тоже холодно. Чон закрывает окно, выбрасывает неприготовленные остатки еды и заваривает себе дешевый растворимый кофе. Есть он не хочет, его паршиво тошнит, и сдохнуть кажется не такой уж и плохой идеей. Поэтому Чонгук снова подкуривает чиминовы сигареты, запивает всю эту горечь переломанных внутри барьеров еще более горьким кофе и выдыхает. Выпускает из себя воздух вместе с дерьмовым плавящим чувством не то выдуманной совсем вины, не то реально ощущаемой ошибки происходящего. Но в глазах проясняется. Чонгук делает несколько неглубоких затяжек, подтаскивает с другого края стола телефон и сосредотачивается на набираемом номере. Чон решает, что слишком сильно сдает позиции, и сейчас есть куда более важные вещи, чем он сам, чтобы можно было позволить себе распадаться перетертым в грязную пыль пеплом. Он отбрасывает себя назад, огораживает каждый комок разрозненных эмоций и чувств, надевая мастерски отработанную до близкого знакомства с Чихо маску отстраненного напускного равнодушия. Хотя на себя Чонгуку и вправду наплевать, он настоящий все равно уже почти мертв, но это с недавних пор перестает быть проблемой. Сейчас он нужен совсем другому человеку. Поэтому когда на том конце провода раздается голос маминого лечащего врача, все, что касается его самого, перестает иметь значение. Чонгук настойчиво интересуется всеми новостями, узнает, что лечение, которое принимает Юна, помогает, и вместе с доктором они принимают решение провести операцию ближе к выходным. Это вселяет слабую надежду, что все еще может закончиться хорошо. Чон рассчитывает выйти на работу только через неделю и все это время провести с мамой, дожидаясь операции. Кен абсолютно не против, так как неустойка ему оплачена, и он прекрасно понимает, что даже если Чонгук начнет работать, он и так будет все это время отпрашиваться каждый день. Чон, решив вопрос с Кеном, едет в больницу, и весь день не отходя сидит возле Юны. Присутствие мамы рядом, даже несмотря на то, что она теперь почти всегда спит, помогает. Чонгук запрещает себе думать о Чихо, а все свое внимание перенаправляет на предстоящую операцию и положение женщины.

***

— Ты больше не ходишь в клуб? — откуда-то из прихожей спрашивает Квон, но Чихо не слышит почти, он скрывается за ближайшей дверью и тяжело валится на диван. Снова. Он сидит там часов с пяти утра, когда, только-только заснув, просыпается из-за какой-то тупой, необъяснимой совсем тревоги — будто случилось что — и так и не может больше уснуть. Ходит неприкаянной размазанной тенью сначала по квартире, потом по комнате, а потом опускается на мягкие упругие подушки и больше не встает. Ю-Квон в особых приглашениях не нуждается, у него есть свои ключи, а на звонок он нажимает просто так, чтобы предупредить. В последнее время Чихо сам не свой, он постоянно злится, и к нему опасно подходить — Квон это уяснил, поэтому Ким спокойно пропускает тот факт, что У не утруждается его даже нормально встретить. Просто проходит за ним в гостиную и небрежно бросает свою дизайнерскую куртку на кресло. Чихо сидит на диване в одних спортивных штанах и смотрит на выключенный экран телевизора. Глаза у него пустые и словно поддернутые мутной пеленой. Ночь проходит для него не лучшим образом, потому что Квон замечает на столе заполненную до краев пепельницу и пустую бутылку коньяка. Он медленно опускается рядом и кладет голову на колени У. — Я скучаю, — мурлычет Квон, смотрит снизу вверх и аккуратно ведет кончиками пальцев под подбородком и вниз по чужой шее. Чихо зарывается ладонью в его волосы и пропускает белые прядки между пальцев. Медленно, едва ли действительно осознанно. Ощущения тут совсем другие. Не такие, как с Чонгуком. Ничего похожего. Ю-Квон не выбирает момент и совершенно точно не знает, когда стоит остановиться, замереть и не трогать, отойти в сторону, чтобы дать время осмыслить, сделать какой-то выбор, решиться, в конце концов, он не видит или не желает видеть угрозы, не боится, трогает, действует. И это бесит, на самом-то деле. Чихо тошно от себя, потому что прямо сейчас ему хочется одернуть руку и выставить за порог, а лучше совсем из жизни. Потому что нет никакого «Я тоже скучаю» в ответ. Потому что нет вообще никакой реакции. Он не скучает. Точнее скучает, но не по Квону. Чихо приходит в квартиру поздно ночью, почти под утро. Выйдя от Чонгука, он долго колесит по городу, впервые так медленно, без стрелки на спидометре за сто восемьдесят, методично пересчитывает кварталы и редкую разметку за городом. Окна раскрыты все, в салоне прохладно, но в голове все равно полыхает под самое небо, так, что не потушить. Поэтому он останавливается на обочине, долго курит, обжигая пальцы тлеющим фильтром, когда слишком сильно задумывается. Придорожная забегаловка в сотне метров отсюда, кажется ему каким-то спасением. Это оказывается даже какой-то дешевый бар, но зато Чихо может быть уверенным, что не встретит знакомых. Его здесь никто не узнает, да и народа тут почти нет. Можно напиться до потери пульса, утопиться в алкогольном заплыве и перестать думать и вспоминать. Но ничего из того, что он заказывает, не лезет. Чихо не может найти себе место. Он видит себя запертым, связанным по рукам и ногам, застрявшим в одном конкретном временном отрезке, который приходится переживать снова и снова. Seven Seasons. Долбанный зеркальный душ. И момент, когда Чонгук стонет совсем отчаянно, по-блядски откровенно, почти подчиняясь, называя его «Зико». Круг за кругом, без возможности расцепить проклятое кольцо и сбежать. Только видеть и осознавать. Признавать, что надо было остановить все еще тогда. Надо было без лишних слов рубить собственные обиды, позволяя пересушить корни растущего эгоизма. Бежать оттуда, отвлекаться, делать хоть что-нибудь, лишь бы не до такого. По большому счету ему всего-то и нужно было, что оплатить услуги Чонгука и забыть о нем раз и навсегда, ровно так же, как и все эти последние годы. Но Чихо не смог, он сделал неправильный выбор. Он снова нашел брата, впустил его в свою постель, в свою квартиру, в свою жизнь. А сейчас уже слишком поздно. Сейчас Чонгук буквально под кожей, он течет вместе с кровью по венам, он в каждом вдохе и выдохе. И от этого хочется сдохнуть. Потому что держать Чонгука в своих руках — это как раскаленным железом по всему телу: вроде и кожу расплавит по миллиметру в минуты, но все равно, теперь, когда ладони не чувствуют его тепла, все прошитое током нутро тянется обнять, окутать собой сильнее, вдохнуть — глубже, хоть Чихо и знает, что обкатит перманентной концентрированной болью — неважно — он почти готов признаться, что чувствует. Главное просто быть рядом. Но от всей неправильности ситуации, от невозможности ее контролировать, от нежелания принять простую истину — Чихо хочется раскроить себе череп. Только бы избавиться от всего этого грязного марева. Вытащить из себя все воспоминания, запахи, ощущения и сжечь. А пепел развеять. У прикрывает глаза, откидывает голову назад на спинку дивана и сам не замечает, как, полностью уйдя в свои мысли, сильнее тянет волосы лежащего на коленях Ю-Квона. Ким недовольно шипит, и У вздрагивает, убирает руку, в непонимании уставившись на свои пальцы. — Сходим пообедаем вместе? — Квон раздосадовано приподнимается с его колен и, сидя рядом, почти жалобно заглядывает в глаза. — Нет, — слишком резко говорит Чихо и осекается. Встряхивает головой, отгоняя наваждение, и осторожно, чтобы не пришлось объясняться, исправляется. — То есть в другой раз, у меня сегодня дела. У встает с дивана, оборачивается у двери, вскользь бросая тяжелый взгляд на Квона, и качает головой, ясно давая понять, что на продолжение разговоров можно не надеяться. Квон не дурак. За раз прочитывает в глазах Чихо и раздражение, и усталость, и тупую злость — тоже. Провоцировать его не хочется, поэтому Ю-Квон фыркает обиженно, но не спорит, оставляет куртку, чтобы был предлог вернуться и уходит, не добиваясь сегодня ровным счетом ничего. После душа Чихо чувствует, что его трясет от всего этого. От мыслей, от эмоций, от неспособности действовать. Ему нужен совет. Потому что еще чуть-чуть, и он начнет совершать глупости. Играть по правилам своей совершенно идиотской детской импульсивности, которая вопит и требует отомстить, разнести себя и похоронить остатки, забыться в ком-то другом, затирая на себе невидимые следы чужими руками и губами. И этого впервые почти осознанно не хочется. Чихо просто не понимает, кому отомстит больше — себе или Чонгуку. Но каждое из этих желаний, вместе и по отдельности, вызывает отвратительное первобытное отвращение. Неконтролируемое и совсем-совсем мерзкое. Чихо только смотрит на себя со стороны, и понять не может: какого гребанного хрена все это сейчас происходит. Вселенная замыкается порочным вольфрамовым кругом, давит на плечи ядовитой виной, сцепляет запястья своими-чужими страхами и рот затыкает, отбирая право говорить. Он уже все сказал. Остается только смотреть. И бежать круг за кругом по одному и тому же маршруту: вне времени и пространства без возможности закрыть глаза, чтобы увидеть, наконец, что он все это время отрицал. Чонгук рядом с ним не просто так. Это не игра и не прихоть, не каприз даже, это что-то иное, такое, что Чихо не способен объяснить, но и отрицать больше не видит смысла. Это сводит его с ума. Поэтому он звонит Минхеку и, узнав, что тот в своем любимом корейском ресторане, едет к нему. — Надо же, ты наконец-то вспомнил, что у тебя есть друг, — язвит Ли, ловко отправляя в рот очередной кусок мяса. Чихо сидит напротив Мина и уныло копается палочками в рисе. Даже засмеяться хочет, что едва ли не впервые позволяет себе выглядеть настолько открытым и убитым — от себя противно, но на это его тоже не хватает. — Хен, я сейчас в том самом положении, когда оказывается, что говорить с кем-то или видеть кого-то, кроме тебя, нет сил. Поэтому не дави и не язви, — У отказывается от соджу и пьет только воду. Запиваться в первые поганые сутки он уже пробовал — не помогло. А вот хуже — стало. — Я догадываюсь, что, что бы с тобой сейчас не происходило — связано с братом. Я это вижу, Чихо. И знал, что ты всё равно не послушаешь. Понадеялся только, что ты уже достаточно взрослый, и за тобой не нужно следить двадцать четыре на семь, но, как оказалось, такие, как ты, не меняются настолько, чтобы я мог забыть, как сильно ты любишь ввязываться во всякое дерьмо. Рассказывай, — Минхек вздыхает, доставая сигареты из пачки, протягивает одну У и напряженно прикуривает следом, попросив себе еще одну бутылку. Чихо раздраженно потирает переносицу, нахмурившись, гулко выдыхает, нервно ёрзает на стуле и всё же заговаривает, вкратце передавая другу последний разговор с Чонгуком. В голове мутнеет. Чихо снова чувствует себя загнанно бегущим по тому самому замкнутому кольцу, заставляющему внимательно всматриваться в сменяющиеся декорации, в мелькнувшие лица и глухие голоса, оценивающе проматывать каждое свое слово, но даже тогда ему все равно кажется, будто он что-то упускает. — Приехали, — Минхек задумчиво чешет голову. Ровный голос Ли заставляет очнуться. Смахнуть с глаз почти незаметный натиск случившегося и растерянно уставиться на Мина. — Он оказался умнее тебя. Прости, но я никогда не считал вашу связь нормальной. Давай, успокойся уже и двигайся дальше. — Я не хочу, — Чихо говорит, как отрезает. Мин в удивлении приподнимает бровь и несколько секунд изучающе смотрит на него. — Я не хочу двигаться дальше. Я вообще уже ничего не хочу. Я не смогу тебе это объяснить, но он словно забрал с собой большую часть меня, и я остался каким-то незаконченным, не целым. Не могу… Не могу тебе правильно объяснить, — У мнется, с трудом произносит слова и, не переставая, пьет воду. Под рёбрами настойчиво скребет. Чихо жмурится, низко опустив голову, и выдыхает за раз потяжелевший воздух. Осознание того, что это первый раз, когда все сказанное не звучит тупым придуманным оправданием, застигает врасплох. Он вообще не соображает, что нужно говорить в таких случаях, но говорить и не приходится. Минхек делает это за него, и от прозвучавших слов Чихо вздрагивает, поджимая губы, потому что признавать внутри себя это одно, а слышать — совсем другое. Тем более, когда У на самом деле понимает, что Мин оказывается правым с самого начала. — Да что уж там, — Ли откладывает палочки в сторону. — Не надо ничего объяснять. Все и так понятно. Я знал это еще с самого начала, все ждал, когда ты сам себе признаешься. Поздравляю. Наконец-то допер, — горько улыбается Минхек и не отрывает взгляда от Чихо. У выглядит, как побитый щенок. Он замирает, не шевелится и даже не делает следующего вдоха, просто бегает взглядом туда-сюда, не зная, за что зацепиться. Опоры потеряны. Направления сбиты. А перед глазами только чернильная пустота, без единого проблеска, когда единственное решение — это всего лишь стоять на месте, так, что шаг влево, шаг вправо и Чихо гребанный разломанный труп, потому что ломать он умеет гораздо лучше, чем строить. Да, он сам всю эту кашу заварил, и Ли достало вечно потом убирать за своим безбашенным другом, но Чихо ему, как брат. Единственный и сильно любимый, глупый и взбаламошенный младший брат. — Теперь слушай меня внимательно, — Минхек знает, что то, что он сейчас скажет У, ему не понравится. — Вы столько времени были вместе, неважно почему и зачем. Даже названия вашим долбанным отношениям придумать не могу. А сейчас он сделал выбор. Ты должен его уважать. Да, у тебя есть чувства, но это не значит, что и у него — тоже. Поэтому, будь добр, если мальчишка не отвечает тебе взаимностью, засунь эти чувства куда-нибудь глубоко, не маячь перед ним и дай ему жить. Единственное, о чем я тебя прошу, и даже настаиваю, вытащи его из того борделя. Помоги деньгами, иначе клянусь, я сам это сделаю. Можешь потом со мной не разговаривать. Дай ему нормальную жизнь, но не взамен его тела или сердца. А просто, бескорыстно, как брат брату, понимаешь? Блять, да хотя бы прощения у него попроси, черт возьми, — четко выговаривает Ли и не сдерживает порыва придвинуться ближе, исподлобья злостно сверкая глазами. Чихо молчит. Смотрит на свои ладони на столе и считает про себя долгие одинокие секунды, а потом вдруг резко вскидывается в ответ и делает порывистый отчаянный вздох. — Он меня не простит, — тихо произносит Чихо и улыбается. Улыбается так, будто Минхек способен обмануться и не понять, насколько тонко эта едкая мысль размазывает его о вспыхнувшую в глазах действительность. — Я бы не простил.

***

Следующие два дня Чон проводит с мамой. Домой он приходит поздно вечером, наспех что-то готовит и пытается хоть что-нибудь из этого проглотить, не чувствуя ни вкуса, ни желания есть. Его тошнит. А еще он жутко устал. И ни одна маска на лице больше не держится также хорошо, как раньше, потому что теперь становится абсолютно плевать, как он выглядит со стороны, потому что точно знает — за ним уже перестали следить. Мучительное ожидание неизвестности выбивает почву из-под ног. Чонгук старается думать только о хорошем, но получается с трудом. Юна бледная, почти прозрачная. Чонгуку иногда кажется, что это даже не его мама на больничной койке. Будто мамы нет давно, а осталась одна пустая оболочка. Будто это Чон ее держит здесь, на Земле. Не отпускает. Два раза ему удается застать ее в сознании. Она долго с нежностью смотрит на него и легонько, почти невесомо, сжимает руку. Едва ли не прощаясь. Чон оба раза не сдерживается и плачет. Знает, что нельзя, что надо подбадривать маму, а не растекаться лужей у ее ног, но не может. Плачет навзрыд, некрасиво, размазывая слезы по лицу. Он думает, что как только она придет в себя, Чон расскажет ей, как скучает, или как обычно поделится последними новостями. Но вместо этого он сидит, вцепившись в почти безжизненную руку, и рыдает. Ненавидит весь этот гребанный мир. И себя ненавидит — тоже, намного больше, чем может выдержать. Поэтому Чонгук прячется за закрытыми веками, опускает голову на вздымающуюся через раз грудь и слушает пока ещё запертую внутри жизнь. Ее и свою. Юна улыбается, гладит по голове и просит быть сильным. Она просит его быть сильным, тогда как это он должен был просить ее сделать последний рывок и выжить. Вечером третьего дня приходит Чимин. Видеть никого не хочется. Но Пак привозит кучу еды, стоит над головой и насильно пытается заставить Чонгука все съесть. Приходится поддаться. Потом они сидят в гостиной на диване и пьют пиво из бутылок. Чонгук морщится от каждого глотка, подавляя порывы сбежать и разложиться безвольно на кафельном полу в ванной, но после пятой-шестой попытки бутылка наполовину пустеет и становится как-то полегче. Окружающее пространство размывается мутной неровной рябью, и, когда Чимин рассказывает, как доводит Лиама, у которого почти не осталось клиентов, Чон даже на некоторых моментах смеется. О Чихо Пак больше не спрашивает, но Чонгук сам начинает. Чон все эти дни закапывает в себе все, что касается брата, старается не думать, но он чувствует, что еще совсем немного и лопнет. Выговориться оказывается не просто способом убить время, а необходимостью. Чон делится с Чимином, как уходит, разорвав контракт, и даже рассказывает, благодаря кому и чьим деньгам, ему это удается. Пак вроде бы должен почувствовать, что Чону лучше, что его отпускает после той странной и уж точно не добровольной связи с братом, но Чимин не видит этого. Никакого облегчения, наоборот, словно младший сидит под каким-то неподъемным грузом и даже дышать напоминает себе сам. — Я не могу. Не могу, несмотря на все то, что он причинил мне, не думать о нем. Он как камень, он застрял вот здесь, — Чон кладет свою руку на грудь. — Не вдохнуть, не выдохнуть. ЧимЧим, что это? Чонгук смотрит совсем потерянно. Требует у него ответа на вопрос, который сам боится озвучить. Чонгук врать себе не привык. Он знает, почему его несет за сто восемьдесят на спидометре, знает, почему его крошит мелкими осколками в слабую серую пыль, знает, почему больше не может дышать в одиночестве. Но все это слишком сложно и больно, чтобы сказать. Это неправильно. Дико. Так не должно было быть. Это почти его добивает. Но Чимин сохраняет молчание. Они оба прекрасно понимают, что это такое, и чем это в итоге обернется, чтобы у Чонгука хватило духу произнести, а у Чимина хватило сил удержать. Поэтому он, не говоря ни слова, идет в коридор за сигаретами и, вернувшись, закуривает. В ту ночь Чимин остается. Они смотрят смешные фильмы, в три ночи жарят на кухне сосиски, и Чон впервые за долгое время чувствует, пусть хотя бы маленькое, но все же тепло. Чонгук с утра идет в больницу, а Чимин к своему, как он говорит, «любимому» клиенту.

***

Чихо слоняется все утро по офису, но поняв, что продуктивности от него сегодня, как и все предыдущие дни, ноль целых ноль десятых — едет домой. Дома он принимает свою любимую в последнее время позу овоща и лежит до вечера на диване, уставившись в потолок. Не хочется ничего. Ни есть, ни курить, ни секса. Даже видеть никого не хочется. Хотя мать утром зовет на завтрак, телефон разрывается от смс-ок Ю-Квона, а Мин в ответ на принятый вызов произносит короткое, но не менее емкое «Ты должен». В его голосе мириадами переливов слышится неодобрение и настойчивость, но Чихо знает: тот вряд ли вообще гордится тем, что у него такой друг, но пока не убедится в абсолютном бездействии — не вмешается. А так кажется даже, что у Чихо есть выбор, хотя он сам отбирает его у себя, когда подписывает паршивенькую кипу бумажек у Кена. Но хоть какую бы то ни было реакцию У из себя выдавить не может. Он только бессильно пожимает плечами и вымученно хмыкает в трубку — Чонгук не отвечает на его звонки уже несколько дней. Правда, в этот вечер Чихо хватает ненадолго. Единственный человек, которого он хочет видеть, находится в двадцати километрах от него. Стоит встать, взять ключи и спуститься к машине. Если нет пробок, то Чихо доедет за двадцать пять минут. Он даже почти срывается с места, но понимание того, что этот человек Чихо видеть не хочет, застает у самой двери. У это заслуживает. Поэтому лишь горько усмехается, растирая виски подушечками пальцев, преувеличенно спокойно возвращается в гостиную и снова падает на диван. Переворачивается на бок и, вяло в сотый раз перекапывая собственное отчаянье, засыпает, думая о взгляде, которым его провожал Чонгук. Чихо просыпается с дикой головной болью около девяти вечера. Душ и обезболивающее снимают физический дискомфорт и притупляют острые углы реальности. Он стоит у огромных окон своей роскошной квартиры, закуривает первую сигарету за день и обещает себе, докурив, разбить к херам не затыкающийся телефон. За окном нет света, только глубокая чернота неба без звезд, и в какой-то момент перед глазами неправильно плывет, и в темном отражении стекла Чихо видит уже не свое отражение. Он видит своего младшего брата. Такого хрупкого, с вечно испуганным взглядом и такого родного, близкого, желанного. Глаза у него яркие и огромные. Детские совсем. Чихо даже кажется, что они полосуют, разрезают аккуратным машинным стежком на две разрозненные части, и вся его жизнь в это мгновение незаметно делится на то самое «до» и «после». «До» — уже не существует, а «после» — словно стоит сейчас перед ним и смотрит, бесконечно глубоко смотрит за глаза, за тело, за все имеющиеся изъеденные обиды и ненависть, в самую душу. И только туда. Это лупит под затылок разрядом на двести двадцать, давая Чихо без лишних границ осознать, что он отдал бы, наверное, все, лишь бы прижать сейчас Чонгука к себе, зарыться носом в его волосы, почувствовать, как бьется его сердце. Чихо решается. Он собирается сказать Чонгуку все, что с ним происходит. Минхек прав, Чон принял решение. Но тогда все было по-другому. «Пусть Чон сделает выбор в последний раз, а потом можно и спиться», — думает У и идет в гардеробную. Переодевшись, парень хватает со стола ключи от феррари и выходит из дома.

***

Чонгук приходит сегодня пораньше. Завтра утром проводят операцию, и Юне рекомендуют набраться сил. Чон все понимает. Невесомо целует маму в нос, по одному перебирая тонкие пальцы, и вымученно улыбается ей, когда она снова засыпает под препаратами. Дорога домой кажется бесконечной. Он специально едет на метро и дальше на автобусе, отвлекается на прохожих, на случайных пассажиров, невидяще рассматривает пространство, специально растрачивая время, чтобы не оставаться в квартире в холодном одиночестве и поменьше думать. Чонгук поверхностно прибирает дом, по несколько раз переставляя вещи по разным местам, потому что банально забывает, что пять минут назад уже брал в руки что-то из этого, задумавшись. Внутри разрастается бесконтрольный хаос, и он принимает горячий душ, в тщетных попытках растопить немеющие от безысходности конечности. Он ставит чайник закипать, тяжело опускается на стул на пару минут, и пока техника шумит убаюкивающим мерным гудением, в дверь стучат. «Или Чимин, или Чимин», — устало выдыхает про себя Чонгук и, не смотря в глазок, открывает дверь. На секунду кажется будто бы Чихо и не уходил. Будто не Чонгук его закапывал в себе все глубже, темнее, не достанешь. У стоит перед ним, словно не было всех этих выматывающих, разрушающих дней отвыкания, и рана внутри Чонгука с новым заходом начинает обильно кровоточить, хотя, если совсем не врать себе, она и не затягивалась. Чихо два раза заходит в подъезд и выходит. Выкуривает внизу пять сигарет, и после тридцати минут самоедства осмеливается постучаться в чертову преграждающую дверь, но не жалеет. Даже если Чон его сейчас прогонит — это стоит того. У цепляется взглядом за растерянного, немного лохматого парня в домашних штанах и футболке и запоминает. Если это последний раз, то Чихо должен запомнить все. Потому что это будет единственной картинкой в его голове, приносящей ему удовольствие. — Привет, — Чон приходит в себя первым, и голос его почти не дрожит. То, что у него внутри сейчас по одному оголяются нервы, узлами стягивая вены-жилы вокруг всего тела — одно неверное движение и Чонгук лопнет, превращая внутренности в мясорубку — должен знать только он сам. — Мы можем поговорить? — хрипло, с надеждой спрашивает У. Чонгук несколько секунд смотрит на брата, а потом двигается, пропуская того в дом. Чихо стоит позади. Чон чувствует его совсем близко. Он нарочно медленно закрывает замки, тянет как может, боится повернуться. Боится не устоять и не суметь подавить выворачивающее желание прикоснуться. Но У слетает первым. И с этого будто начинается обратный отчёт. Чон только поворачивается к нему лицом, как Чихо толкает его к стене и жмётся вплотную, так чтобы вообще как одно. Мажет горячими губами по щеке, от уха до краешка губ, и замирает, одну руку вплетая в еще чуть влажные волосы Чонгука, а другой перехватывает вдоль поясницы так, что не отстраниться. Никто и не пытается. Чонгук едва успевает словить голодный мерцающий взгляд и все-все понимает, сам соглашается, потому что тоже хочет. И целует до звездочек перед глазами и тугой пылающей спирали не то за грудиной, не то по всему телу. Чихо перехватывает инициативу моментально. Целует в ответ настойчиво, глубоко и до невозможности жадно. Чонгук только обхватывает ладонями лицо брата, сильнее прижимается к его телу, хотя, кажется, уже нет и миллиметра между ними. У еще больше смелеет от такой неожиданной для него реакции, обхватывает Чона под ягодицами и, приподняв, заставляет его обвить ногами свою талию. Не прерывая поцелуй, Чихо отрывает его от двери и наугад идет в спальню. — Черт, — сквозь зубы ругается Чихо, неожиданно натыкаясь спиной на острый косяк, который впивается между лопаток, и руки едва ли не немеют, но Чонгука он не выпускает. Потому что это все ни в одной жизни неважно, когда младший брат дотрагивается языком до нижней губы и опускает ладошку под футболку прямо над ремнём. Чихо укладывает его на постель, прижимает к ней своим телом и снова целует. Чихо оголодал по Чонгуку. Словно прошел век, а не неделя. Он не может оторваться от его губ, не может напиться. Целует, кусает, лижет и снова целует. Чон отвечает также. Напористо, сам не позволяет У оторваться. Шарит беспорядочно руками по телу брата, пытается стащить всю эту ненужную, мешающую одежду. Хочет чувствовать его, как себя самого, чтобы кожа к коже, и ничто не разделяло, не стояло между ними. Хочет вести сильнее, приближаться ближе, и ядом по всему организму писать только его имя. Чонгук громко дышит и каждый выдох — очередное клеймо на коже. Чихо не говорит вслух, но каждым касанием и мимолетным внимательным взглядом буквально кричит, что хочет быть отмечен им всем, везде и бесконечно долго. А лучше вообще вечно. Чихо стаскивает с младшего футболку, за ней же отправляет штаны и белье, сильнее прижимает и чувствует. У чувствует, что он живет. Прямо сейчас и здесь, прижимая к себе это голое, так горячо любимое тело — он живет. Объятия чувствуются слишком остро, и почему-то болезненно тонко отдаётся каждый поцелуй. Будто они застыли на лезвии, а их толкают, вправо-влево, вперёд-назад — неважно. Чон капризничает и злится. Ему не терпится, он нуждается в том, чтобы проводить ладонями по коже того, по кому дико скучал столько дней. У выполняет его желание. Второпях стягивает ненужные больше этой ночью тряпки, и наконец-то позволяет Чону ощущать всего себя. Чихо впивается в шею младшего, оставляет беспорядочные укусы везде, где может дотянуться, шире разводит его ноги, заставляя обвивать себя и прижимать теснее, ближе. Чон рвано дышит, торопится, пытается побольше задержать в руках. Боится, что показалось, боится, что это сон и он проснется. Чихо обхватывает их члены, соединяет и водит по ним ладонью. Чон мечется по постели, умоляет не останавливаться, стонет так, как никогда раньше. Чихо почти ничего не видит, страсть застилает глаза, разум. Чувства и ощущения обостряются, тело под ним нереально податливое, мягкое, оно так остро реагирует на любое, самое легкое прикосновение, что Чихо невольно захлебывается обрушившейся волной трепета. — Внутри… Пожалуйста… Я хочу тебя внутри, — Чон говорит обрывками, еле дышит. Смотрит так, что Чихо вообще не понимает как жил. Как он жил до этого парня. Зачем вообще нужно было все это «до». У разводит его ягодицы, сам смачивает свои пальцы слюной, пытается действовать нежно и аккуратно, но не выходит. Терпение кончается. Руки дрожат, он кое-как растягивает брата, который не терпит, а только требует. Заверяет, что готов. Чихо поддается. Приставляет головку и толкается. Входит полностью, зажимает в руках его тело и замирает. Чон ерзает, выгибается и кивает, разрешая двигаться. Чихо не может оторвать взгляда от лица напротив. Прилипшие от пота к лицу черные прядки, горящие сумасшедшим огнем глаза, покусанные, умоляющие его трахнуть губы. У двигается, сразу переходит на размашистые, глубокие толчки. С Чонгуком по-другому невозможно, с ним только терять рассудок, с ним только сходить с ума, самоконтроль тут не пройдет. Чихо вбивается в горячее тесное тело, прикрывает глаза от удовольствия и наслаждается стонами. Чонгук царапает нависшую над ним грудь, обхватывает за шею, тянет к себе и целует: мокро, пошло, беспрецедентно открывая себя полностью и отдавая все, что от него осталось. Он принимает чужой язык, переплетает своим, посасывая, и продолжает стонать в поцелуй. Когда Чихо замирает и приподнимается, Чонгук инстинктивно тянется за ним, приоткрывая черные-пречерные от расширившихся зрачков глаза. В них плещется лихорадочный яркий блеск и такое доверие, что мозг окончательно перемыкает. Чихо скользит взглядом по раскрасневшимся щекам и, замечая маленький шрамик на щеке брата, бережно целует его, обводит языком, чем вызывает у Чонгука переполненный непонятными эмоциями вздох, что заставляет перевести свое внимание на опухшие искусанные губы. Чонгук шепчет что-то, плотнее скрещивает лодыжки на пояснице и притесняет к себе до самого конца, в самый-самый центр, умоляя не отпускать и удерживая слишком близко, слишком нездорово, слишком по-своему и сильно. Он глаза даже не закрывает, кажется, распахивает их еще шире, и Чихо первый раз заглядывает в эту бездну без страха, падает сразу с обрыва вниз головой и теряется. — Я сначала думал, — тихо говорит Чихо, прижимаясь ко лбу Чонгука своим и пристраивая обе руки по бокам от его головы, — что мне все равно, потом — что сдохну, напившись, в каком-нибудь паршивом клубе. А сейчас мне кажется, что я умираю без тебя. Чонгук задыхается от всего этого. От жёстких движений бедер, от поцелуев-укусов, от засосов на шее и за ухом, от хриплого голоса-шепота, который сейчас заставляет поверить, что дороже и ценнее него ничего нет. Заставляет испытывать удовольствие на грани всепоглощающей испепеляющей боли, затягивая вокруг шеи петлю из красной капроновой нити. Чихо же и вовсе хребет переламывает от нестерпимого жара внутри, от его стонов и вообще от всего Чонгука: целого, настоящего, только его личного. Чонгук дрожит от переполняющего его коктейля, замешанного на гранях боли, на окончательно проигранной борьбе и на крайней точке любви-ненависти, стеклянной призмой заточающей в себе. И он больше не может держать себя: приподнимается, с отчаянной силой кусает плечо брата и кончает, пачкая свой и его живот. Чихо до синяков зажимает чужие бедра, делает несколько глубоких толчков, оставляя отметины на бедренных косточках, и тянет на себя, кончая внутрь. Кладет голову на мокрую грудь и вслушивается, как быстро дышит младший, как сильно бьется его сердце. Чон зарывается ладонью в темные волосы на затылке У, второй гладит татуировки на чужих руках и прикрывает глаза. Когда Чихо приподнимается, Чонгук уже спит. Он не знает, насколько тяжелыми были его последние дни, хмурится только на замеченную излишнюю худобу и измученность, отпечатавшуюся темными синяками под глазами. Но потом все равно улыбается про себя тому, насколько Чон похож на маленького ребенка. Ложится рядом, обхватывает его поперек и прижимает к себе. Если счастье есть, и если оно положено Чихо, то оно выглядит именно так, думает У, смотря на Чона. Чихо выполняет свою маленькую мечту последних дней, тоже зарывается в волосы на затылке Чонгука, принюхивается и так и засыпает. Долго проспать не удается. В четыре утра Чонгук просыпается от истошного воя мобильного. Чон тихонько, чтобы не разбудить Чихо, выбирается из его объятий и идет на кухню. Чихо просыпается сразу, стоит перестать чувствовать горячее тело в руках. Когда У заходит на кухню, Чон стоит и стеклянным взглядом смотрит на мобильный в руках. Чонгук настолько бледен, что почти сливается с белой дверцей холодильника. — Что произошло? — сиплым после сна голосом спрашивает Чихо. У понятия не имеет, кто звонил, почему посередине ночи, но одного взгляда на брата хватает, чтобы понять, что случилось что-то ужасное. — Там… Мне надо… — Чонгук шепчет через слово и с паузами, еле слышно проговаривая окончания, и потерянно то поднимая, то опуская ладонь, а сам даже не замечает, как уголки глаз наполняются слезами, и голос окончательно срывается. — Мне надо пойти… Чон резко приходит в себя, бросается в спальню и роется в шкафу. Губы бескровные совсем и трясутся, он жмурится и заталкивает обратно непрошеные слезы, затыкает рот ладошкой, лишь бы не завыть. Чихо молча следит за его метаниями и тоже одевается. Чонгук ищет какие-то бумаги или деньги, Чихо не понимает. У того все из рук валится, и, кажется, он на грани полноценной истерики. Чихо перехватывает младшего, сильно трясет за плечи и повторяет заданный на кухне вопрос. Чонгук смотрит, словно сквозь, просит пустить и повторяет, что ему надо идти. Чихо берет куртку, тащит парня к машине и, усадив на сиденье, пристегивает ремнем безопасности, попутно выспрашивая адрес. — В больницу, — отвечает Чонгук, с трудом заставляет себя назвать район и смотрит на свои руки, которые дрожат, как руки наркомана. У молча заводит машину, выруливает со двора и в правой руке зажимает обе ладони брата, пытаясь унять эту пугающую и неподвластную ему дрожь. Зовет его по имени, но Чонгук не реагирует совсем. Молчит куда дольше, чем стоило бы, давит пальцами сильнее, чем хотел бы, и смотрит в одну точку взглядом намного потерянней, чем когда-либо до. Чонгук будто бы стирается прямо в эти самые секунды, захлебывается в собственной крови и крошится в руках Чихо так стремительно, что он удержать не может. А потому давит на газ вдвойне, понимая, что иногда боль приходит совсем с другой стороны. Оттуда, откуда не ждешь. Не знаешь даже. Просто в одну единственную секунду мир трескается и опадает мелкой соленой пыльцой. Тает в капельках крови, которые почти осязаемо сочатся по всей поверхности кожи Чонгука, и Чихо не может это контролировать. Чонгук же вообще ничего не может контролировать. Чего бы он ни касался — вне его власти, уходит сквозь пальцы, только следы оставляет. У него же даже ладони все в ожогах и пальцы тоже. На каждом горит и плавится свой знак. Не забыть — не отпустить. И сейчас ему кажется, словно все повторяется. Он касается и ломает. Все вокруг ломается. Чонгук — в том числе. Он закрывает глаза, отгораживаясь от мира: это все не с ним. Просто потому, что с него уже хватит, Чонгук не хочет проходить это заново. Слишком больно.