Tough Cookie

Сумин не знает, что делать. Женщина три раза обходит гостиную своего особняка прежде, чем опуститься на диван и нервно выдохнуть, считая до десяти. Мыслей в голове не прибавляется. Она вообще не знает, как это могло произойти. Ублюдочный сын ее мужа общается с Чихо. Притом, судя по всему, очень тесно. У Чонгука свободный доступ к дому ее сына, его развозит их семейный шофер, но самое страшное, что Чихо впервые поднимает голос на свою мать и даже имеет наглость выставить ее за порог чужой квартиры. А все из-за этого ублюдка. Женщина понимает, что одна она ничего придумать не сможет и вызывает к себе Ю-Квона. Ведь одна голова хорошо, а две — лучше. Квон через двадцать минут уже сидит в гостиной рядом с Сумин и пьет чай. Мать Чихо не видит смысла в том, чтобы скрывать от Квона, кто такой на самом деле Чонгук, и все ему рассказывает. По мере того, как Сумин говорит, Квон все больше и больше мрачнеет. Он думал, что они просто любовники, а оказывается они еще родные братья. «Кровные узы намного сложнее прервать, чем постельные», — озадаченно думает Квон. Он понимает, что Сумин и понятия не имеет, что в действительности Чихо не просто общается со своим братом, а еще и трахает его. Квон эту информацию оставляет при себе. Тощий серый мальчишка, в котором он и конкурента особого не видит, после всего услышанного приобретает не просто очертания проблемы, а размеры целой катастрофы. Потому что воображение уже начинает подсовывать ему не самые приятные картинки, и это заставляет на секунду потерять над собой контроль. Ю-Квон сжимает до побелевших костяшек резной подлокотник, хмурится, сводя брови у переносицы и еле удерживает себя от того, чтобы брезгливо не выругаться вслух. Все это кажется ему настолько омерзительным, что физически ощутимое отвращение обдает его вполне осязаемой волной непреодолимого отвращения. Притом к Чихо Квон это никоим образом не относит, то ли привыкший оправдывать его поступки вздорным, а порой и совершенно диким, характером, то ли потому что деньги и вправду способны отмыть абсолютно все. К счастью, Сумин его изменившегося настроения не замечает, поэтому, выслушав женщину, Квон обещает ей все выяснить и помочь избавиться от нежелательного нового братца. В конце концов, Сумин хочет вернуть сына, а он хочет вернуть своего парня.

***

— Что происходит? На тебе лица нет, — Минхек подходит к только что припарковавшему машину перед офисом Чихо и становится напротив. — Все нормально, если не учитывать, что моя мать узнала насчет Чонгука, — сквозь зубы цедит Чихо и передает ключи от Ауди парковщику. У нервно дергает край не застёгнутого пиджака в безуспешной попытке сунуть руку в карман и достать, наконец, эту чёртову пачку сигарет, когда парни вместе идут в сторону огромных вращающихся дверей. — Черт. Я этого боялся, — хмурится Минхек. — Бедная женщина, как она переживет то, что ты снял своего собственного брата. — Иди к черту, этого она не знает, — Чихо морщится как от головной боли, предпочитая не обращать внимания, как напряженно сузились глаза Ли. — Она мне мозг, пока только тем фактом, что я с ним общаюсь, выносит. Завалилась к нему в квартиру, и, как сам понимаешь, милой вообще не была, — Чихо входит в лифт и прислоняется к стене. Минхек молча заходит следом, нажимает кнопку нужного этажа и не сводит с него осуждающего взгляда. Только спустя несколько минут, когда от него уже, впрочем, и вовсе не ждут ответа, он раздосадовано хмыкает: — Бедный ребенок, — Ли пораженно качает головой, прищуривает блестящие от искусственного света глаза и продолжает. — Ты все еще не собираешься кончать этот фарс? Порви ваши отношения, исчезни с его горизонта, или будь человеком — помоги ему материально и вытащи его из того дерьма, — Минхек смотрит так, что Чихо будто стоит перед судом справедливости. Если бы такой был. У небрежно взмахивает рукой в сторону выхода, отталкивается от стены и раздраженно морщится, припоминая, сколько работы успевает накопиться за его выходные, когда они, выйдя из лифта, проходят в кабинет. — Давай разберемся с работой, а потом мои семейные проблемы решать будем, — Чихо не хочет говорить с Минхеком о Чонгуке. Хен ведь всегда прав, а У бесится, когда кто-то прав, а он — нет.

***

Чонгук понимает, что больше не в состоянии находиться один, когда почти всю ночь, несмотря на смертельную усталость, не может заснуть, а стоит закрыть глаза и провалиться в болезненный сон, его словно на электрошоке подбрасывает очередным кошмаром. Он набирает смс-ку Чимину и умоляет его приехать. Не столько, чтобы поговорить, сколько — чтобы отвлечься. У Чимина как раз выпадает выходной, и он, накупив свежей выпечки и кофе, через пару часов уже заваливается к Чонгуку. Чон, как никогда, рад видеть друга. Чим обнимает его прямо с порога, причитает довольно, что младшенький наконец-то вспоминает о нем, начиная блаженно делиться всевозможными сплетнями и новостями, и этой бессмысленной болтовни вполне хватает, чтобы занять себя на день. Это и вправду неожиданно отвлекает от последних событий, а учитывая, что Чон не ходит в бордель, он только сейчас понимает, как сильно соскучился по Чимину. Вкусно позавтракав, они сидят друг напротив друга, и Чон неохотно пересказывает последние вести с больницы. Говорить об этом неприятно, но Чимин смотрит требовательно и настойчиво, искренне переживая за его маму, так что отмахнуться не получается. Чонгук знает, что еще больше он переживает за него самого, но думать о том, что может случиться с Чоном, не выйди Юна живой из операционной, не хочет ни Чимин, ни тем более Чонгук. Поэтому он осторожно поднимается из-за стола, собирает грязную посуду, намекая тем самым, что тема закрыта, и начинает мыть кружку, когда Пак, подойдя к окну, закуривает свою любимую ментоловую сигарету. — С этим у тебя как? — недовольно отзывается Чимин и нервно теребит край торчащей из-под свитера рубашки: он не желает даже произносить имя долбанного братца своего друга. Удавиться было бы проще. Слышать легкий налет ненависти в чужом голосе сейчас, кажется, еще хуже, чем когда-либо прежде. Потому что она до сих пор, сколько не старайся, плещется где-то на самых задворках истрепанной всеми души Чонгука. Будто кто-то методично и очень больно всё это время выжигает блестящую стальными каплями ненависть на стенках сосудов. Он прощает Чихо за прошлое, но теперь, когда в спину упирается пара десятков острых толстых иголок, так, что не отступить назад, приходит то самое настоящее, в котором ничего не меняется. Чихо все также продолжает причинять боль, и куда от этого бежать, Чонгук не знает. Он просто остается валяться изломанной разбитой куклой на дне своей пропасти, забытый и никому не нужный, раз за разом заставляя себя до крови в разодранных кончиках пальцев карабкаться наверх прежде, чем брат одним четким отмеренным ударом отправит его еще ниже, глубже в темноту собственной разрушающей боли. Чонгук знает, что, возможно, все очень скоро закончится, ведь так или иначе предел, который он больше не сможет выносить, каждое новое падение становится только ближе, а та защита, случайно или нет показанная в тот вечер Чихо, едва ли способна замедлить его падение. Чонгук прикрывает глаза, лишь бы скрыть подступающие слезы, потому что осознание того, как легко он ведется на каждое слово У, доверяя ему всего себя, скребет за грудиной не меньше того желания, что он не хочет ничего менять. Устоявшаяся между ними за все это время действительность создает хоть какую-то видимость контроля, заменяя бессмысленные попытки остановить то, что Чонгук на самом деле остановить не в силах. Потому что есть люди, которых невозможно забыть, и ситуации, с которыми невозможно справиться. И уж лучше делать вид, что ничего не меняется, чем мучиться мыслью, что, сколько бы он не боролся, у него никогда не было выбора. Таких как У Чихо не забывают. Его либо любить, либо ненавидеть. Третьего не дано. И Чонгук не знает чего в нем больше: ненависти от неправильной любви, или разъедающей любви при всей этой предательской ненависти. А потому приходиться впервые в жизни едва ли не врать, не зная, кого Чонгук хочет убедить в этом больше: Чимина или себя. — С этим — также, — Чон продолжает натирать губкой тарелки, сосредотачивая взгляд на прозрачных пузырьках пены, когда дрогнувшие пальцы сжимаются на керамике сильнее, чтобы не выронить посуду из рук, и даже не поворачивается, тихо добавляя: — Мать его приходила. Чимин, внимательно цепляясь взглядом за непривычно прямую спину и напряженные плечи, спрыгивает с подоконника и подходит к младшему. Кладет ладонь между лопатками, но чувствует только холод и чужую дрожь, когда Чонгук без каких-либо эмоций, рассказывает ему о визите матери Чихо. В его голосе столько пустоты и отстраненности, что Чимин не уверен, что действительно хочет заглядывать ему в глаза. Но по тому, как Чон продолжает тереть уже абсолютно белую тарелку, Пак понимает, что внутри Чонгука океан эмоций, которые он усиленно давит. А он слишком дорогой для Чимина человек, чтобы позволить ему молчать и разрушать себя изнутри. Поэтому отнять тарелку из трясущихся рук и подтолкнуть к стулу позади, ему ничего не стоит. Гораздо сложнее оказывается заставить говорить, но это и не требуется. Молчание прижимает гранитной тяжеленой плитой, и когда Чимин, присаживаясь на колени перед сгорбленной осунувшейся фигурой, все-таки заглядывает Чонгуку в глаза, тот даже не замечает, как начинает говорить сам. — Мне тяжело, — голос у Чона треснутый, прерывающийся и совсем тихий, но держать все в себе становится куда более болезненным, чем просто молчать. — Я не знаю, что со мной происходит, Чим. Я хочу, чтобы не было этого контракта, чтобы я не зависел от его денег. Хочу избавиться от него, уехать далеко-далеко и никогда больше с ним не встречаться. Чонгук говорит быстро, еле успевая глотать воздух. Мысли теряются, но Пак его не перебивает, слушает внимательно и только как-то по-особенному сильно зажимает своими руками чонгуковы колени, боясь услышать все то, что свалится за этой надломленной паузой. И непонятно, то ли он хочет, чтобы Чонгук продолжил, то ли, чтобы замолчал. Чонгук и сам не знает, чего он хочет больше, но остановиться уже не в силах. — В то же время я ничего этого не хочу. Наоборот, я нуждаюсь в том, чтобы его видеть, мечтаю, чтобы он хоть раз сказал мне что-то доброе. Я не знаю, что это. Я запутался в своих чувствах. Я ничего не понимаю, но в тот день, он защитил меня перед собственной мамой и выгнал ее. Такое случается впервые, — Чон смотрит в лицо Чимина, сжимая в кулачках майку на груди, и отворачивается, прикусив губу. — Впервые кто-то встал на мою сторону, дал мне почувствовать, что я не один. Я запутался. Понимаешь? Чимин обдумывает все, что говорит младший и снова тянется к пачке сигарет, брошенной на краю стола. Он не заставляет Чонгука развернуться обратно, позволяя, сохранить иллюзию того, что не видит и не знает о его слезах, потому что Пак понимает. Он все прекрасно понимает. Вообще, он давно это понял. Но озвучить такое смелости не хватает. Чимин боится за этого ребенка, которого любит искренней братской любовью. Ну, а Чихо, он — скотина. Каждым своим действием и каждым словом, он только доказывает, что Пак прав. Чимин не позволит Чонгуку впасть в эту пропасть, потому что потом, после того, как Чихо, вдоволь наигравшись Чоном, как красивой куклой, выбросит его истерзанное тело и вывернет и так хрупкую душу парня, Чимин эти остатки не соберет. Ни одна сила в мире их не соберет. Поэтому, докурив сигарету, Пак поднимается на ноги, проходит к столу и, сев напротив Чона, говорит: — Чонгук-и, ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Ты мой младший братишка и именно поэтому, я плохого тебе не посоветую. А еще мне кажется, что со стороны все-таки виднее, — Чон внимательно вслушивается в слова Чимина и старается не закрываться, не прятаться от происходящего внутри себя хотя бы сейчас. — Да, он тебя защитил, и это приятно. Но не более. Он урод. Конкретный моральный урод. Не мне тебе рассказывать и напоминать то, что было еще три года назад, и то, что началось в Seven Seasons. Это тот же самый У Чихо, который выставил тебя за дверь и довел до того, что ты стал проституткой. И это тот же У Чихо, который даже после того, как узнал, что ты его брат — сделал из тебя личную шлюху. О каких чувствах, и о чем ты, вообще, говоришь? Он, как язва на твоем теле, и ее надо вырезать. Я понимаю, что он сейчас единственный источник твоего дохода, и эти деньги нужны твоей маме, но как только Юну прооперируют, и ты расплатишься с ним — ты уйдешь от него. Ты должен. Иначе он тебя сломает. Уже начал ломать, — Пак говорит серьезно, опускает взгляд и видит, как дрожат руки Чонгука. Чимин накрывает их своими ладонями и медленно поглаживает. — Ты сильный Чонгук, ты сможешь. Просто перестань думать о нем, как о чем-то большем. Он просто твой клиент, и скоро ты от него избавишься. Чонгук знает, что Пак прав. Чимин всегда прав. Во всяком случае, так было столько, сколько Чонгук с ним знаком. Но Чонгуку впервые так тяжело слышать правду от друга. Чон все и так знает: и то, что Чихо скотина, и то, что из-за него он прошел семь кругов ада. Но все равно. Все равно хочется, чтобы Чихо не было настолько безразлично. Хочется ту самую крупицу тепла от брата. От единственного родного после мамы человека. Поэтому он так старательно делает вид, что принимает слова Чимина безоговорочно, без сопротивления, хотя оба прекрасно знают, что это не так. Далеко не так. Приходится жмуриться и заталкивать обратно не прошеные слезы, затыкать рот ладошкой — не завыть бы. Чонгук еле встает, неаккуратно наваливаясь на холодильник, чересчур сильно трет предплечьем глаза, только бы не отвечать на вопрошающий взгляд Чимина, и возвращается к посуде, так и не сказав ни слова. Больше они к этому вопросу не возвращаются. Чимин едет с Чоном в больницу, терпеливо ждет, пока младший общается с врачами, непонимающе моргая на большинство медицинских терминов, которые всегда такие непонятные, а от того и настолько пугающие, что Пак только сильнее хмурится, когда замечает, как Чонгук до белых полумесяцев сжимает кулаки. Но с расспросами не лезет. Только побыстрее увозит Чонгука в маркет, подальше оттуда, и, закупив необходимые продукты, вынуждает приготовить вместе обед. Пак уходит от Чона ближе к шести, заявив, что собирается на свидание. Чонгуку и вправду становится гораздо легче. Он перестает постоянно думать о Чихо и даже старается убедить себя, что все может наладиться. Хотя прекрасно понимает, что снова врет. Но Чимин обладает той редкой способностью согревать одной только своей улыбкой, что хотя бы на пару часов хочется забыться. Поэтому Чонгук неспешно убирает дом и, проверив мобильный телефон, ложится на диван смотреть телевизор. Он не замечает, как легкий сон ласково накрывает плечи, однако стоит попытаться расслабиться, как Чона будит настойчивый стук в дверь. Просыпается Чонгук абсолютно разбитым, мир распадается на монохромно серые оттенки, возвращая все то, от чего хочется спрятаться, и, нехотя встав с дивана, Чонгук идет в коридор. На пороге квартиры стоит Ю-Квон. Гость, легонько толкнув Чона, проходит в дом и закрывает за собой дверь. — Чем обязан? — севшим после сна голосом спрашивает Чонгук и прислоняется к стене. В горле у Чонгука колотящееся испуганным птенчиком сердце, а в глазах — туман, сглаживающий углы полосующей на молекулы реальности. И что здесь делает этот парень — понять не сложно, гораздо труднее объяснить, зачем он его впускает. — Если ты ищешь своего парня, то он не у меня. — Нет. Я пришел с тобой поговорить, — Квон стоит напротив и смотрит так, словно это его квартира, и Чон здесь — всего лишь какая-то забредшая сюда букашка. — Я не думаю, что нам есть, о чем разговаривать, — Чон так устает от последних скандалов, что единственным желанием, как было, так и остается — это всего лишь снова завалиться на диван и провести в небытие по минимуму целую вечность. Без Квона, Чихо и, тем более, его матери. — Ты спишь со своим братом, — Квон кривит рот и скорее утверждает, чем спрашивает, поскольку ответ ему и вовсе не нужен. — Ты хоть представляешь, насколько ты омерзителен? Чонгук не отвечает. Услышать озвученную, наконец, правду получается куда легче, чем он себе представлял, правда, все, на что его хватает после — скрестить руки и замереть в дверях стеклянной статуей самому себе. Он ведь так боялся, что об этом узнают, что теперь, когда кто-то прямо в глаза озвучивает все то, что Чонгук отгоняет от себя ежесекундно, он вдруг понимает: собственные страхи ломают его не хуже инквизиторских пыток. Он по себе знает, как быстро приходится от них убегать, задыхаться, пока внутри по одному скукоживаются органы, но бежать. Чонгук вообще думает, что научился делать это исключительно профессионально, спринтерским забегом на дальние дистанции. Оказывается, не научился. Оказывается все это время, все его страхи не пытались догнать, они сидели на плечах, путались в мыслях, растекались по коже несмываемыми мазутными пятнами, всегда были рядом. И больше прятаться от них — смысла нет. Все о нем знают. А потому он просто смотрит в полные ненависти и презрения глаза напротив и думает: наверное, Квон прав, он омерзителен. Чон решает даже не спорить. — Если это все, то уходи, — спокойно отвечает Чонгук. — Почему? Скажи мне, почему ты это делаешь? Из многомиллионного населения столицы, почему именно У Чихо? — У Квона дрожит подбородок. Он еле сдерживает ярость, и Чонгук, опустив взгляд, видит, как тот сжимает и разжимает кулаки. — Он мне платит, — Чон ловит какой-то дикий и ненормальный кайф от того, как в ужасе кривится лицо Квона, и как он, раскрыв рот, несколько секунд не моргая, смотрит на него. Чонгук решает добить. — Я продаю свое тело, а он его купил. Не знаю, видно, ему оно очень нравится. А мне без разницы, кто платит — с тем и сплю. Чонгук не уверен, зачем он это делает, но скрыть истеричный смешок все-таки не получается, а в итоге он и вовсе еле сдерживается, чтобы не начать сумасшедше хохотать в голос. Он понимает, что если так пойдет и дальше, то можно спокойно наглотаться транквилизаторов и сдохнуть. На это нелепое представление на грани вполне себе реальной истерики Квон только щурится подозрительно и отходит к противоположной стене. Слов не находится, поэтому он безмолвно прислоняется к обшарпанным обоям и не может отвести взгляда от хрупкой фигуры напротив. — Я даже не знаю, кто из вас двоих больший урод. Идеальная пара просто, — наконец-то выдает он и задумывается. — Ты, вроде, все узнал, и даже то, на что не рассчитывал. Может, уже оставишь меня? — Чон тянется к ручке двери и приглашающе указывает взглядом на выход. — Постой. Ты спишь с ним за деньги ведь. То есть, если я тебе заплачу, то ты перестанешь мозолить нам глаза и отпустишь моего парня? — на одном дыханье выпаливает Квон. Чон расслабляет пальцы, бедром захлопывает дверь и пару раз делает глубокий вдох. Он не знает, сколько масок Чихо сплавляет на себе ко всем имеющимся, но проверять не хочет. Он не знает, что от него ждать в следующую секунду, и если честно, не горит желанием выяснять. Вся эта мнимая забота уже не видится чем-то особенным, из головы не уходит последний разговор с Чимином, и Чонгук решается, что пора с этим заканчивать. Несмотря на то, что больно будет все равно, лучше уж прямо сейчас прочувствовать каждый отголосок, мгновенно разрывая сцепившую их красную нить, чем после короткого живительного тепла терпеть от Чихо новые постыдные унижения. — Конечно. Оплатишь мне сумму, которую я должен сутенеру, и ту часть, которую уже оплатил Чихо, и я аннулирую контракт. Твой парень больше не будет моим единственным клиентом, — Чонгук говорит спокойно и почти не нервничает, а Квон под конец достает чековую книжку из кармана и оглядывает его с ног до головы. — Говори сумму, — Квон нетерпеливо топчется на пороге, всем своим видом доказывая, что находиться здесь ему противно, и, приподняв аккуратную бровь, требовательно сверлит Чонгука взглядом. Чонгук всматривается в Ю-Квона не менее подозрительным взглядом и прекрасно знает, что совершает глупость. Чон уверен, что он пожалеет об этом, но происходящее поистине выматывает его до самых последних, лопающихся один за другим, удерживающих на рубеже падения капроновых канатов его воли. Он так устает от всех этих оскорблений, беспрерывно сочащихся в его адрес, от Сумин, от Квона, но больше всего от У Чихо. От его выворачивающего и рвущего на куски отношения, от своей к нему больной зависимости. От всего. Чонгук устал настолько, что агония, в которой он плавится, стоит насчитать лишние минуты на дисплее телефона, в каждой предыдущей и следующей из которых тоже, Чон снова один на один с Чихо — убивает. И боль, которую он причиняет, крошит так, что ломаться сил больше не остается. Он и так сломанный. Поэтому Чонгук без колебаний называет свою цену. Цену своей свободы от брата. Квон вписывает цифры и, вырвав чек, передает его Чону. Сумма совсем не маленькая, и Квон эти деньги у Сумин точно выбьет. Но это потом. — Я могу надеяться, что ты своего слова не нарушишь? — спрашивает Квон. — Не сомневайся, — горько усмехается Чонгук и выпроваживает незваного гостя за дверь. Квон сразу из машины звонит Сумин и коротко говорит, что проблема с ублюдочным братцем решена. Квон не забывает упомянуть, насколько дорого ему обошлось решение этой проблемы. На что Сумин заверяет его, что не пожалеет денег, лишь бы этот пацан в поле зрения ее семьи не появлялся.

***

Чонгук, как только дверь за гостем закрывается, возвращается на диван, но сон больше не идет. Он смотрит на чек на столе и думает. Делать вид, что ничего не произошло, не получается. Тонкая бумага нагревается в его ладони, мнется от малейшей дрожи руки, и Чонгук бросает ее на стол, словно о паршивый листочек можно обжечься. Оказывается можно. Ладошки горят, концентрируя жжение в самой середине, и Чонгук давит большим пальцем в центр, трет и чешет, но от ощущения сжигающего предательства избавиться не может. Чон понимает, что ему предстоит серьезный и не очень приятный разговор с Чихо, и от одной мысли, как тяжело ему будет смотреть в черные, словно проникающие в самую душу, глаза Чону хочется выбежать в подъезд и, догнав Квона, вернуть чек. Чонгук боится Чихо. Очень сильно боится. Хотелось бы, чтобы ничего объяснять не пришлось, чтобы Чихо выслушал Чонгука и просто ушел. Но так же не будет. Чихо — не Чихо, если не вытрясет из Чона всю душу. И это колотит в затылок не меньше, чем все те удары об стену, которыми его награждает брат. Чонгук даже не пытается уснуть, знает, что бесполезно, поэтому, отключившись только под утро с мыслями об У, он не удивляется, что просыпается от очередного кошмара. Линия обороны сломлена. От Чихо нет вестей до следующего вечера, что с одной стороны радует, а с другой — Чонгук всем оставшимся запалом сердца молится встретиться с братом и выяснить все быстро, пока у него в конец не исчерпались все резервные запасы себя. Так как жить в ожидании, с тем клубком страха, расползающимся внутри, по меньшей мере, невыносимо.

***

С утра Чонгук едет в больницу. Но долго побыть с мамой ему не разрешают врачи, настаивая, что женщине нужен покой. После больницы, Чонгук обналичивает чек и едет в бордель. Напряжение ощущается каждой клеточкой тела, но Чон отвлекается на пейзаж за окном, на бессмысленную игрушку на телефоне, на пустую болтовню таксиста — на все, что угодно, только бы не начинать анализировать собственные поступки. Потому что оправдывать себя нечем, а задушенная давно гордость с самого дна сознания все равно пытается что-то осудить. Чонгуку нелегко. Он отдает все деньги Кену, таким образом, вернув ему и свой долг и заранее те деньги, которые Кен вернет Чихо, как не выполнивший условий контракта. Кен лишних вопросов не задает, вот только осуждающе вертит головой из стороны в сторону, да и старательно не смотрит на стоящего в кабинете Чонгука, но Чону не так что бы и слишком важно его мнение. Ему на самом деле, вообще, на все наплевать. Поэтому, закончив с деньгами, Чонгук без особых препятствий едет домой и начинает готовить себе ужин. А то, что совесть верещит убитой скотиной, так это так — мелочи, и дальнейшее спокойствие, в которое Чонгук не слишком-то верит, наверное, того стоит. Чон только успевает насыпать нарезанные овощи в кастрюлю, как мобильный на столе начинает вибрировать. Сердце Чона прерывает пару ударов и возобновляется с удвоенной скоростью, заворачивая спиралью и нервы, и всю выдержку, которую Чонгук так усердно копит. На дисплей он смотрит виновато, будто способен причинить эту боль намеренно, но он же не виноват. Просто жизнь дерьмо. Только у Чонгука-то она и была такой, а вот Чихо… почему-то Чонгуку сейчас кажется на двести процентов из ста, что все это — его вина. Он же с самого начала поломанный. Из-за него мирная, наполненная весельем и беззаботностью жизнь Чихо превращается в пугающее нечто, крепко сжимающее острые когти на его шее и отнимающее тот самый особенный искристый блеск в глазах брата. И Чонгук не хочет видеть, как кроме себя следом тянет и Чихо. Поэтому, когда он видит имя, высветившееся на экране, Чонгук делает несколько глубоких вдохов, подкуривает оставшиеся чиминовы сигареты и, прокашлявшись, отвечает. Пора это заканчивать. — Я надеюсь, ты дома. Минут через пятнадцать шофер подъедет, будь готов, — ни «привет», ни «пока» — ничего. Чихо просто выдает команду, но Чонгук не дает ему повесить трубку. — Нет, — Чон сильно сжимает корпус телефона и упрямо продолжает в ответ. — Я не приду. Тишина. На том конце трубки, мертвая, пробирающая до костей тишина, и против воли Чонгук молчит, потому что это кажется единственным вариантом стать свободным. Хотя бы от собственной вины. — Не понял, — хрипло и угрожающе произносит Чихо. Голос у него твердый, но на последнем звуке срывается непонятливой, неразличимой совсем ноткой. Чон этого ожидает. Он готов к каждому выпаду, потому что прокручивал в голове все возможные исходы и потери, и отступать сейчас он не намерен. Младший собирает волю в кулак и делает последний рывок. — Я больше не приду. Контракт разорван, — Чонгук еле успевает договорить, Чихо вешает трубку, и вокруг разливается все та же, опасная в своей разрушительной силе тишина. Чонгук отключает плиту и, зажав в руке телефон, опускается на стул. Он знает, что это не конец. Чихо сейчас придет — это точно. У не оставит все просто так. Чонгук запоздало улавливает, как подскакивает его температура, горько усмехается и, положив голову на руки на столе, ждет. Отсчитывает удары своего сердца и медленно подталкивает свое ослабленное тельце к обрыву. Набраться сил спрыгнуть не так-то просто, но долго ждать не приходится. В дверь стучат так, словно вынести ее — это цель номер один. Чонгук вздрагивает, потому что забывает закрыть окно в комнате, и коридор вымораживает не меньшим сквозняком, чем творится сейчас в спальне. Но это даже помогает. Отрезвляет мысли, собирает расползающееся по швам тело, чтобы появилась хотя бы малейшая возможность сделать следующий шаг, и Чонгук с радостью позволяет этому холоду оглаживать каждый контур, каждый спрятанный под одеждой кусочек кожи, чтобы иметь возможность последние мгновения ничего не чувствовать. — Ну, привет, — Чихо проходит в квартирку сразу, идет в гостиную, минуя замершего Чонгука, и не дожидается, пока он запирает дверь и последует за ним. — Ты вроде трезв, — У поворачивается к Чонгуку и, максимально приблизившись, принюхивается, проводя носом по щеке младшего брата. — Тогда объясни мне, какого хрена, ты мне чушь по телефону несешь? — Это не чушь. Наш контракт, то есть твой контракт с Кеном, разорван. Я больше тебе не принадлежу, — Чон смотрит на ворот рубашки У и не смеет поднять глаза к лицу брата. Чихо смеется. Открыто, звонко, от души смеется. Чонгука знобит, он ловит взглядом подрагивающие от переизбытка никотина и нервозности руки старшего и побаивается даже шевельнуться. — Разорван? Да кто ты такой? Кто такой Кен, чтобы со мной что-то разрывать, пока я сам этого не решил? — Смех У резко обрывается, он говорит с издевкой, каждым словом снова режет Чонгука на лоскутки, заставляя признать, что после их знакомства, это самая большая его ошибка. У хватает брата за плечи и резко толкает к стене. Прижимает к ней своим телом, цепляет пальцами его подбородок и вынуждает смотреть на себя. Глаза в глаза. — Я жду объяснений. — Я имею право отказаться от клиента. И учитывая, что я оплатил Кену неустойку, он не может меня заставить. А я, — Чонгук намеренно равнодушно пожимает плечами, пытаясь придать голосу твердости и не звучать так жалко. — Я не хочу больше быть с тобой. Чихо отходит. Отпускает брата, делает шаг назад и смотрит. По лицу У заметно, сколько мыслей сейчас проносятся в его голове. Но У, видно, не может зацепиться ни за одну из них. Выпитая по дороге фляжка виски не приводит в чувство, наоборот, затирает границы дозволенного и срывает стоп-кран. Чихо не контролирует себя. Он дергает Чонгука за запястья, прижимает к себе и больно целует, без намека на возбуждение, только чтобы выплеснуть собственное непонимание и какую-то ирреально появляющуюся боль. — Уходи, — Чонгук не сопротивляется, он покорно принимает его реакцию, но говорит твердо, заглядывая в самую глубину глаз У. Не давая усомниться в своем решении. — А как же деньги? Ты же на все готов ради них. Как же, блять, деньги? — Чихо срывается на крик, злость расползается душащей провокационной волной, а спокойствие Чонгука действует с точностью до наоборот — распаляет на раз-два, отбрасывая пульсирующее всеми оттенками красного здравомыслие за границы сознания. Чихо понимает, что заставить Чонгука он не может. Та мизерная власть, которую он имеет над братом, испаряется, как роса с рассветом. Нет ничего: никаких ниточек, которыми он может удержать Чона рядом. И сейчас, стоя напротив брата, У не знает, что делать, и как поступить. Но он четко знает, что не хочет отпускать. Эта мысль бьет в затылок и посылает боль вниз, по всему телу. Чонгук принадлежит ему, он не может уйти. Чихо не хочет, чтобы Чонгук уходил. — Сколько? Сколько тебе заплатить, чтобы остаться твоим единственным клиентом? У понимает, что звучит так отчаянно жалко, но ему похуй. Он откровенно делает вид, что не понимает ни единого слова, ни малейшего звука, сорвавшегося с губ Чонгука, потому что сейчас становится так наплевать даже на свою гордость. Пусть только мелкий останется с ним. И уже без разницы: из-за чего и почему. Просто рядом. Чонгук должен быть рядом с Чихо. Он уже изломал его под себя, закрепил центром его Вселенной, и он не может просто уйти. У только в этот момент, стоя в обшарпанной дешевой квартирке, понимает, что не вынесет. Не вынесет других рук на теле брата. Не позволит кому-то другому упиваться его сладкими стонами. Видеть его сонное лицо с утра. Не позволит. Пусть и хоть, как шлюха, но Чонгук должен принадлежать только ему. — Мне заплатили ровно столько, сколько нужно было, чтобы избавиться от тебя, — Чонгук прерывает размышления У. — Большего мне не надо. У бесится. Чонгук бьет именно туда, куда нельзя. Один такой удар, и Чихо звереет, слетает с катушек и разрывает собственные цепи. У, намеренно не сдерживаясь в силе, прижимает Чонгука к стене, держит рукой за шею, приближает к нему свое лицо и шипит в губы: — Насытился, значит? Отказываешься от денег? Ты — шлюха! Тебе всегда должно быть мало! — У не кричит даже, холодным угрожающим тоном раздельно произносит каждое слово и наслаждается, когда ловит чужой страх, стоит Чонгуку зажмуриться. Потому что младший видит, что еще секунда и Чихо его ударит. Чонгук отчетливо видит жажду своей крови в глазах напротив. Каждый атом внутри У мечется и бурлит, он разносит череп кусками раздробленных костей, и Чихо не может сосредоточиться на том, что готов сделать в первую очередь: размазать брата по стене или зацепить его губы в болезненном поцелуе. Чихо чувствует, что на грани, и ему ничего не стоит надавить сильнее на горло, ударить затылок чуть жестче об стену и резко повернуть, чтобы без проблем свернуть Чонгуку шею. Лучше уж так, чем отдать его кому-то еще. У пугается своих мыслей и вскидывает не менее испуганный взгляд синхронно с Чонгуком: страх, расплывшийся по всей поверхности глаз, заставляет Чихо убирать руки с шеи младшего и отойти на несколько шагов назад. — Уходи, — почти неживым хрипом шепчет Чонгук и держится рукой за горло, на автопилоте выставляя в защите вторую ладонь перед собой. — Пожалуйста. И Чихо уходит. Не потому, что он этого хочет, а потому что Чон просит. Так надрывно, умоляюще просит. Чихо давит в себе все то, что давно родилось внутри, но всплыло наружу только в эти минуты. Плотно закупоривает, заливает сверху цементом и уходит. Потому что на самом деле покалывающими кончиками пальцев чувствует желание убить Чонгука этими самыми руками. Младший не плачет, но смотрит так умоляюще, что уйти сейчас — самая разумная идея из всех, которые могли появиться в голове за всю его жизнь. Чтобы не убить его и себя заодно. Потому что чонгуковы слова звучат полнейшим бредом, не укладываются в голове, но делают больно прежде, чем Чихо успевает осознать, что за ребрами разрядами на двести двадцать пульсируют разодранные напополам внутренности: и попробуй теперь докажи, кому они принадлежали — ему или Чонгуку.