Damn you eyes

      На экране небольшого жидкокристаллического телевизора маленькие человечки ведут игру, пасуя друг другу виртуальный мяч. Ярко-зелёное поле в игре режет Давиду глаза, и он абсолютно не понимает, как сидящий рядом с ним Тарьяй может так долго не отрывать взгляд от экрана. В комнате, освещаемой тёплым светом пыльного светильника на стене, тихо — только шум от игры. Долгожданные заслуженные выходные выдались не такими «крутыми», какими их во время рабочей и учебной недели видели Тарьяй и Давид.       Был запланирован поход в кино, потому что сам Тарьяй очень давно не выбирался в кинотеатры, служившие для него своего рода отвлечением от реальности; такой эффект определённо очень нравился парню и прямо сейчас явно был необходим. Давид даже предлагал взять ребят из каста сериала, «чтобы было веселее», но Тарьяй стал убеждать друга в том, что они слишком часто и много общаются с этими людьми и что «не очень-то и хотелось в кино». Давиду казалось это странным, потому что они с Тарьяй неоднократно уже бывали в кино с коллегами.       Как бы то ни было, Сандвик теперь ведёт себя, как типичная ханжа, поэтому уже второй выходной сидит в тесной, но уютной тёплой комнате Давида, играет в FIFA и пачками смотрит глупые комедии, что крутят по ТВ.       Больше, чем играет и смотрит ТВ, Тарьяй только пропадает в собственных мыслях, как в вязком холодном болоте. Работа всё не выходит из головы: слишком сильно влияют на молодого Тарьяй новые события, эмоции, с которыми он имеет дело. Даже школа со своим огромным количеством домашнего задания не так часто появляется в мыслях актёра, как съёмки сериала.       Слишком много назойливых мыслей о том, как лучше сыграть Исака, ведь до этого Тарьяй не приходилось работать с замысловатым психологизмом, соблюдать детали, тщательно отыгрывать каждую эмоцию. Тарьяй никогда не был на переднем плане и не получал столько внимания. Несмотря на то, что Сандвик уже более или менее знаком с характером своего персонажа, в этом сезоне перед ним стоит более важная задача — изменить Исака, показать то, как он приобретает мудрость и меняет мировоззрение, образ жизни. Исак Вальтерсен, наконец, влюбляется. Влюбляется в парня. И Тарьяй, несомненно, необходимо показать эту любовь, показать от всего сердца. Ведь он обещал себе, когда на прослушивании выбрали его, играть от всего сердца, выкладываться по полной.       Но парень никогда не влюблялся. Тем более в парня. Сандвик уверен, что он не переживал того прекрасного чувства, о котором пишут в книгах, рассказывают в фильмах и которое ему самому придётся научиться изображать. Бабочки в животе, говорите? Не знал он никаких бабочек. И не чувствовал. Ему не так много поцелуев досталось от девушек, а уж тем более от парней (ни одного). Правда в поцелуях с кем бы то ни было вообще нет разницы. Наверное, дело было именно в Тарьяй, который с возрастом только и делал, что учился прятать свою стеснительность за маской нежелания. А тут даже не стеснительность — только огромное желание не облажаться перед человеком, который, по мнению Тарьяй, только этого и ждёт.       Тарьяй начинает быстрее и сильнее нажимать на крохотные кнопочки джойстика. Его худощавые щёки немного краснеют, а дыхание учащается. Он старается не думать о поцелуе с Хенриком — таким взрослым и опытным, с этими его пухлыми губами, наверняка тёплыми и мягкими, не такими сухими, как губы Тарьяй. Молодой актёр старается не думать о предстоящих съёмках сцен с поцелуями, старается не волноваться, но это просто не получается и уже начинает напрягать.       — Что-то не так? — Тарьяй резко оборачивается на голос Давида, прерывая свой мысленный неловкий поцелуй с Хенриком, где он, Сандвик, не очень хорош. Парень непонятливо хлопает длинными ресницами, немного жмурясь от режущей боли в слезящихся глазах, а Давид взволнованно наблюдает за другом. Блондин откладывает джойстик и пускает себе на колени большого рыжего кота, который нагло усаживается на светлые джинсы Давида, и начинает спокойно поглаживать его. — Ты думаешь о работе, да? Не уверен по поводу нового сезона?       Давид предупреждал, что так будет. У Тарьяй на самом деле не было серьёзных отношений, а тут он переживёт их, хоть и не настоящие. Парень знает, что Сандвик всегда хотел по-другому и что если бы он выбирал первый раз, то явно не хотел бы, чтоб это была всего лишь его сериальная концепция.       — Нет, — сбито отвечает Тарьяй. Он тоже откладывает джойстик, который до этого, уже завершив игру, держал дрожащими, вспотевшими руками, в раздумьях разглядывая маленькие цветные кнопочки. Парень с замученной физиономией выдыхает. — Не сомневаюсь. В себе если только. Немного не готов.       — Не готов целоваться с Холмом?       Тарьяй, не поднимая взгляд, кивает. Ладони парня немного немеют от неуместного стеснения перед другом, с которым им практически никогда не приходилось обсуждать настолько неловкие моменты.       — Я и целоваться-то никогда нормально не умел, сам знаешь, — говорит он. Давид понимающе улыбается, отпивая из любимой кружки немного тёплого какао. — А тут ещё и с парнем.       Деваться некуда — Тарьяй придётся целовать Хенрика, и это только начало. Сандвик не понимает, почему всё тело так неприятно потряхивает, когда он начинает думать обо всех будущих совместных сценах с Хенриком. Ещё больший, чем прежде, ком волнения начинает назревать в самой середине тонкой груди подростка, и он, Тарьяй, неосознанно разглядывает губы друга, почему-то думая о пухлых, цвета зрелых яблок, губах Холма. И если бы его спросили сейчас, хочет ли он вновь на съемки, к Юлие, Хенрику и всем остальным, он был бы не уверен в своём ответе, потому что разум уже слишком сильно погряз в трясине волнения и наверное нежелания целовать Хенрика Холма.       — Знаешь, тебе просто нужно меньше думать о плохом, — Давид снова старается подбодрить друга. — Я совсем не понял того, как ты отнёсся к Хенрику. Он реально классный парень и целуется, может, не хуже, чему и тебя научит, если надо будет. И только не говори мне, что из-за Холма мы не пошли с кастом в кино?       Тарьяй многозначительно дёргает плечами, поправляя свою серую футболку, которая ему немного велика. Он на самом деле до сих пор не понимает, отчего всё это и что с ним происходит, но точно знает, что сезон должен получиться лучшим, а история любви его персонажа и персонажа Хенрика — самой трогательной. Надо постараться. И найти кого-то, с кем можно будет отработать технику поцелуев.       — Не относись к Хенрику так предвзято, — напоследок выдаёт блондин.       Тарьяй почти пропускает мимо ушей слова друга, играющего с котом. Он молча поднимает на него взгляд, определённо зная, к кому всегда можно обратиться за помощью.

***

      Тарьяй только со второго сезона выделили гримёрную комнату, но он, если честно, до сих пор не понимает, зачем она ему, когда в сериале практически не используется грим, а с выбором и хранением одежды проблем нет. Он покачивается на уютном скрипучем кресле, вспоминая о словах учителя насчёт его «невыносимой» привычки качаться на стульях. Парень усмехается, думая о том, что ему начинает нравиться происходящее в новом сезоне, но только не его собственное неустойчивое состояние, которое сопровождает его с самых выходных. У него абсолютно точно получается играть замешательство, потому что это именно то, что он чувствует чаще всего. Особенно в последнее время.       Близятся съёмки вечеринки группы Уюта, и Тарьяй начинает представлять, как это будет. Он ещё даже не придумал себе грим, но это, скорее всего, будет не его проблема — у Юлие всё всегда продумано.       На деле это, правда, оказывается совсем не так.       — Ну что, придумал образ? — интересуется Руби. Пока Тарьяй пялится в дальний угол гримёрной, разглядывая узоры на бежевых обоях, девушка успевает прокрасться в помещение и устроиться на соседнем крутящемся кресле, попивая чай. Боковым зрением парень видит, как яркие неоновые полоски на белоснежной футболке актрисы неприятно контрастируют со спокойными тонами интерьера в гримёрной Сандвика. Но как бы актёра ни раздражали эти яркие тона красок и аксессуаров, он всё равно расположен к Руби. Иногда ему даже неприятно показывать на камеру свою черствость по отношению к ней. К сожалению, для парня семнадцати лет все съёмки кажутся слишком реальными, сколько не осознавай, что это всего лишь сериал.       — Я думал, его придумают за нас, — мямлит Тарьяй, допивая свой обеденный чай. У него совершенно нет идей. Но вот у Руби милые горизонтальные неоновые полоски на лице — по две на каждую щеку. Неоригинальные, но милые. Сандвик хочет что-то более неординарное, но ему тоже ничего не приходит в голову, кроме точек и полосок. Он снова задумчиво обводит взглядом комнату в поисках идеи, но на этот раз обращает внимание на появление кое-чего нового в его гримёрной. В углу, чуть позади него, к стене прикреплена гардеробная, где явно добавились новые оттенки в повседневную одежду Исака. Верно, что герою понадобится сменить образ, но новая одежда на вид слишком уж велика пареньку. Или так задумано? Сандвик думает про себя о том, что надо будет спросить у Юлие, что за дела, после чего снова фантазирует о неоновых рисунках на лице.       Руби замечает смятение Тарьяй. Девушка с важной физиономией ставит свой чай на маленькую тумбу по левую руку от неё и поднимается со скрипучего кресла, отвлекая тем самым Тарьяй от мыслей.       — А знаешь, у меня есть идея. Если ты не против, — Руби широко улыбается, из-за чего ещё больше располагает к себе Тарьяй.       Девушка предлагает Сандвику сделать из него кота, потому что «это очень мило». Сандвик не противится, так как ему очень нужно отвлечься от внезапно наплывшего чувства неминуемого приближения съёмки сцены с поцелуем — сразу после обеда и главных съёмок вечеринки. Он хочет, очень хочет, чтобы они уже начали — лишь бы скорее закончить, — но как только начинает думать об этом, ладони немеют и коленки подкашиваются — будто не целовался ни с кем ни разу. Будто не придётся к этому привыкнуть.       Руби не успевает сделать из Тарьяй «котика». Вошедший Хенрик отвлекает расслабившегося Сандвика, а заодно и девушку, уже пару минут пытавшуюся вывести ровные неоновые усики на худощавом лице младшего парня.       «И нашёл же как-то», — думает Тарьяй.       — Всем привет, — голос Холма звучит слишком громко, вызывая неприятные воспоминания внутри Тарьяй, который сейчас старается не дёрнуться, чтобы Руби не попала неоновым голубым маркером прямо ему в глаз. Сандвик поднимает взгляд на только что вошедшего в комнату Хенрика, смотрящего, как снова кажется младшему парню, самодовольно и немного высокомерно.       — Хенрик! Привет. Поможешь нам? — приветливо спрашивает Руби, продолжая улыбаться, и Тарьяй немного удивлён. Он непроизвольно начинает питать неприятные чувства и по отношению к Руби. Так глупо, что это всего лишь из-за того, что актриса улыбнулась парню, которого не любит Тарьяй, но оно, это чувство, есть — там, в груди, даёт сигналы пальцам руки, начинающим неметь — как обычно.       Холм выдерживает паузу, улыбаясь Руби, но разглядывает только Тарьяй. Старший парень ухмыляется, поправляя свои уложенные волосы, проводя по ним тонкими длинными пальцами. Руби спешит передать маркер Хенрику, который даёт знать, что он кое-что придумал для Тарьяй, но самому Сандвику не очень нравится перспектива, что именно Холм возьмётся за его грим. Тем не менее Тарьяй лишь немного поправляет свою тонкую чёрную футболку, усаживаясь поудобнее, скрипя креслом, и поднимает терпеливый прямой взгляд на старшего парня.       Следом за Хенриком в гримёрную входит Юлие и тоже широко улыбается, наблюдая за картиной. Тарьяй чувствует себя некомфортно из-за такого скопления людей в его тесной гримёрной. Определённо что-то не так, и он не хочет быть здесь.       — Во-от, отлично. Поощряю вашу тягу к самостоятельности, ребятки, — всё с той же улыбкой спокойно произносит Юлие, наблюдая за довольным взглядом младшей девушки. — Руби, можно тебя, пожалуйста? Есть кое-какие поправки в твоих репликах, надо обсудить.       Руби и Юлие молча удаляются. Сандвик недовольно вздыхает, чувствуя пронзительный взгляд старшего парня, а ещё запах неонового маркера и одеколона Холма, а дальше — холод на щеке. Неловкие движения Хенрика успокаивают Тарьяй. И неважно, что старший парень давно сменил цвет голубого маркера на розовый. Неважно, что он не прилагает усилий, чтобы нарисовать что-то — только мажет и мажет где-то в области скул, а следы от маркера, засыхая на коже Тарьяй, становятся всё ощутимей.       Важно то, как сильно приблизился Хенрик к Тарьяй и как старательно он чертит линии на лице младшего парня, который в это время слушает его немного учащённое дыхание. Важно то, что Тарьяй краснеет, но этого почти не видно под нанесённой краской. Сандвик не хочет вражды. Наверное, он даже постарается больше не быть таким негативно настроенным, когда речь идёт о Хенрике Холме. Может, этот высокий парень со светлыми голубыми глазами и заражающей заботливой улыбкой не такой уж плохой, каким его навязал себе в представлении Тарьяй?       Проходит всего минута, и Хенрик отклоняется, чтобы посмотреть на получившийся результат, а Сандвик старается разглядеть во взгляде Холма что-то ещё, кроме насмешки, потому что там что-то определённо есть. Но не может. Он или стесняется смотреть в глаза старшему парню, или просто не хочет, снова не желает поймать себя на том, что улыбается.       — Миленько вышло, — выдаёт Холм, откладывая маркер, и Тарьяй сразу обращает внимание на его цвет, тут же поворачиваясь к зеркалу.       — Очень оригинально! — с сарказмом выдаёт Тарьяй, уже собираясь указательным пальцем стирать два неоновых розовых овала в области скул с обеих сторон. Он воспринимает цвет пятен на лице как шутку, да и розовый ему совершенно не по душе. Только ещё больше раздражает. — И в этом состояла твоя идея? Просто намазать мне розового цвета на щеки?       — О, да. По-моему, очень оригинально.       — Ты снова издеваешься надо мной? Тебе смешно? — Тарьяй раздражается из-за одного только смеха Хенрика. Это так сильно похоже на издёвку, так сильно противоречит тем представлениям, которым поддавался Тарьяй всего минуты две назад. Неоправданность собственных ожиданий и недопонимание играют злую шутку с Тарьяй. Сандвик не хочет терпеть этих насмешек, не хочет видеть этого. Это было плохой идеей — попытаться пойти на уступки Хенрику, прислушаться к нему. Тарьяй только начал, но уже не хочет продолжать.       Горящие щеки неприятно жжет из-за краски на них и бушующего негодования внутри, младший парень не может справиться с дыханием.       — Что такого я сделал? — смеётся Хенрик. — Я говорю тебе правду. Мог бы хоть спасибо сказать. Или что, стоило котика нарисовать?       — Да пошёл ты! — выпаливает он прямо в довольное лицо Холма, резко отодвигая кресло и вставая. Хенрик резко перехватывает его запястье.       — Стой. Я ведь серьёзно. Тебе идет розовый… — стараясь сдерживать смех, выдаёт Хенрик и тем самым только усугубляет ситуацию.       Он видит враждебный взгляд младшего парня, направленный на их руки, и отпускает Тарьяй, давая тому возможность поскорее выйти из душного помещения.       Тарьяй очень хочется что-нибудь или кого-нибудь ударить. Приложиться так, чтобы всё самое навязчивое, связанное с Хенриком, больше не приходило в мысли. Он забывает о розовой краске на щеках, смешавшейся теперь с румянцем парня. Сандвик понимает, из-за какой глупости он психует, но эту дрожь не остановить, как и чувство стыда за своё поведение. Слишком импульсивный, слишком злой, слишком слабый эмоционально.       Тарьяй замедляет шаг, двигаясь по пустому коридору корпуса. Вдали голоса Юлие, Ракель, звенящий голос Ульрикке, но они не заглушают задорного смеха Хенрика в голове Тарьяй.        «Миленько». Губы Холма растягиваются в улыбке, и Тарьяй морщится. «Тебе идёт розовый». Грубый смех. Смеются над ним.       Сандвик поправляет причёску и, выходя на свет, снова стараясь сделать вид, что ничего не было, врезается в Юлие. Женщина тихо охает, выражая радость широкой улыбкой, легонько придерживает парня за плечо.       — А я как раз за вами, — Юлие мельком смотрит в коридор, за её плечами уже громыхает музыка, мелькает розовый парик Карла и его довольная физиономия. — Хенрик тоже идёт?       Тарьяй лишь пожимает плечами, снова поправляя свою футболку и вытирая о неё вспотевшие ладони. Он натягивает улыбку, направляясь на диван к Руби, по пути хватая банку из-под пива, но с соком внутри. Несколько минут спустя и Хенрик, в сопровождении Юлие и Терезы, появляется в помещении. Он смотрит на Тарьяй, младший парень чувствует это. Съёмки начинаются, поэтому Сандвик вынужден натянуть улыбку и следовать сценарию, реплики из которого перемешиваются в его голове с битами громкой песни и болтовнёй Эммы-Руби.       Немного погодя, когда Сандвику уже удаётся без излишних претензий отыграть разговор Исака с Эммой, он вспоминает, что по сценарию у него поцелуи и с Руби тоже, а голос Ульрикке уже звенит в воздухе радостным «Привет! Рада вас видеть!», и сосредоточенный Хенрик тут же. Тарьяй переводит дыхание, почти не слушая Руби. Он думает лишь о том, как будет целовать девушку, которая уже ждёт его поцелуя, из-за чего отступает от реплик, идущих по сценарию. Он облизывает губы, стараясь сконцентрироваться на губах актрисы, а не на пухлых розовых губах Холма. Тарьяй и Хенрик смотрят друг на друга: по сценарию — симпатизирующие друг другу Исак и Эвен, на деле же — главные неприятели на этой съёмочной площадке.       Тарьяй делает последний глоток сока, так и не избавившись от картинок в голове, где Хенрик смотрит на него, держась тёплыми пальцами одной руки за его скулы, а другой рукой размазывая маркер. Если честно, Сандвик очень бы хотел, чтобы сейчас в его баночке из-под пива на самом деле был алкогольный напиток, а не яблочный сок, от которого у него сводит скулы.       Тарьяй глотает кислый сок и сразу затыкает Руби поцелуем, планируя растянуть его подольше. Он старается поддаваться губам девушки, нежно придерживать её за спину, сосредотачивается на чём угодно, кроме губ Хенрика и его парфюма, который чувствуется в разы приятнее (но одновременно стал уже таким навязчивым и ненавистным), чем духи Руби.       Далее их с Руби поцелуй прерывает Хенрик-Эвен, и Тарьяй даже не хочет думать о том, где Холм взял эту повязку на голову, удивительно похожую на ту, которая валялась у него в гримёрной. Он молча пережидает беседу Руби и Хенрика о геях и о том, как несправедливо их обобщают. Героиня Руби, Эмма, выглядит достаточно глупой, а Хенрик, пока говорит дельные вещи, очень даже милый, и Тарьяй несомненно старается отразить эти ощущения на эмоциях Исака. Он снова и снова встречается взглядом с Хенриком, получая в ответ до неузнаваемости добрый взгляд старшего парня. Но это лишь маска — он знает.       Сначала Тарьяй строит из себя ничего не понимающего Исака, думает о том, как глупа Эмма и как восхитителен Эвен — он в самом деле думает так, из-за чего у него отлично, без лишних дублей, получается сыграть эту сцену. Тарьяй и Руби идут танцевать, а следом с дивана поднимается и Хенрик.       Съёмочная группа делает перерыв, чтобы найти и поставить нужную песню.       Сандвик снова ненадолго приземляется на диван, но на этот раз просто отдохнуть, перекатывая в руках жестяную баночку из-под пива. Воспоминания о поцелуе с Руби начинают тускнеть в его памяти, но вот немного учащенное дыхание Хенрика, когда тот разрисовывал скулы Тарьяй маркером, он забыть не может.       Рядом с парнем на диван присаживается Давид, только что пришедший повидаться со всеми. От верхней одежды светловолосого парня веет прохладой, из-за чего Сандвик немного ежится.       — Весело тут у вас, — Холт улыбается и машет рукой ребятам, обратившим на него внимание. Он поворачивается к Тарьяй, чтобы разглядеть и его грим тоже. — Классно выглядишь.       Тарьяй не хочет этого знать, потому что это «классно» — дело рук Хенрика. Ему и приятно, и неприятно одновременно, а улыбнуться другу надо, ведь утром же ещё договорились, что он постарается быть спокойнее. Но ничего не получается. Рядом с Хенриком Холмом у него не получается быть спокойным, и кто бы только знал, как сильно старший парень его раздражает. И Сандвик очень бы хотел знать, почему так происходит.       — Это сделал Хенрик, — тихо отвечает Тарьяй, применяя своё актёрское «мастерство» и натягивая улыбку, чтобы ответить ею на довольную физиономию Давида. Ему стыдно так обманывать друга, но все эти разговоры о Холме за выходные ему просто осточертели, а ответы на заботливые вопросы друга у него ещё совсем не готовы. Он и сам ни к чему не готов.       — До сих пор не снимали ту самую сцену? — спрашивает Давид, указывая на Хенрика.       Тарьяй лишь молча мотает головой, постукивая кончиками пальцев по баночке из-под пива.       Песня выбрана, в комнате снова гасят свет. Давид удаляется в сторону гримёрных комнат, напоследок в качестве приветствия чмокнув в щеку улыбающуюся Ульрикке. Юлие с улыбкой вздыхает, объясняет молодым актёрам, кому и куда встать и как смотреть — Тарьяй и Хенрик тоже получают свои поручения, совершенно готовые «со страстью пялиться друг на друга». Страсть эта, конечно, пропитана никак не симпатией, как это задумано по сценарию, но парни справляются просто великолепно.       Тарьяй краснеет, но совсем не из-за поцелуев с Руби. Он краснеет из-за жадного взгляда Хенрика-Эвена. Чтобы ему не было ещё больше стыдно, Сандвик уходит на кухню. Во рту держится стойкий привкус яблочного сока, и Тарьяй хватается за стакан с водой. В глазах рябит от неоновых оттенков аксессуаров на других актёрах, поэтому обустроенная в светлых тонах кухня неприятно ударяет по восприятию картинки.       Мгновением позже в кухню тихо заходит Холм.       — Глупо было убегать оттуда, — Хенрик не колеблется, пристраивается рядом с младшим парнем. Он снова обращает внимание на свои волосы, перебирая их пальцами, и задумчиво смотрит куда-то в другую часть кухни. — Всё равно здесь сейчас снимать будем.       — Попить хотелось, — врёт Тарьяй, боковым зрением отмечая, что теперь Хенрик смотрит на него.       — Я смеялся не над тобой, — после минутного молчания начинает Холм, тщательно подбирая слова. — Точнее не над розовым цветом у тебя на лице. Ты так забавно злишься, я говорил? Нет? Ну, вот, знай. По-моему, ты на самом деле неплохо смотришься с этим цветом.       — Глупо вышло.       — Согласен. Надо прекращать с глупостями.       Парни с минуту просто еле заметно улыбаются, разглядывая плиточный пол под ногами, в котором отражаются огни кухни. Тарьяй чувствует облегчение. Но не по поводу сцены с поцелуем. Он уже начинает думать о том, чтобы, как советовала Юлие, и правда попрактиковаться в поцелуях с самим Хенриком, чтобы немного привыкнуть, приспособиться, но мысль об этом быстро улетучивается. Сандвик считает, что это глупо, да и поздно уже спрашивать, ведь в комнату вот-вот зайдёт Юлие: стук её каблуков всё приближается к маленькой светлой кухне.       — Мальчики! У меня к вам деловое предложение, — снова слышится мелодичный голос Андем.       Далее следует речь Юлие о переносе сцены поцелуя под другие декорации, и вообще перенос её на завтра не может не радовать Тарьяй, который облегчённо выдыхает. Он отставляет стакан в сторону, собирает все реквизиты вокруг раковины белёсой кухни, прислушиваясь к разговорам Хенрика и Юлие, но так и не распознаёт, о чём между ними идёт речь. Актёр старается сконцентрироваться на идее, ранее изложенной Андем.       Начинается съёмка ключевой сцены третьей серии, и Тарьяй до сих пор думает о том, что он почти не умеет целоваться. Он играет по сценарию, собирается говорить по сценарию, уже чувствует, как тихо приближается Хенрик-Эвен. Враждебной атмосферы между актёрами на этот раз совсем не чувствуется, лишь какая-то неприятная недосказанность, но на камеру, надеется Тарьяй, этого совсем не видно.       — Хорошо проводишь время с Эммой, да?       — Вроде того.       Тарьяй нравится запах парня, который его немного раздражает, да? Вроде того.       От истории Хенрика-Эвена про алюминиевую ногу Сони Тарьяй смешно, и он тщательно старается это скрыть. То, как Хенрик-Эвен старается быть убедительным, путая терминологию, собирая бред, хоть и придуманный и написанный не им, вызывает у младшего парня улыбку.       Холм хороший актёр. Обида Тарьяй очень цепкая. Губы Хенрика отвлекают. Сандвик не может сдержать дрожь в пальцах, но скрыть её очень старается.       — Ты прикалываешься? — по леднику общения между двумя парнями бежит вторая небольшая трещинка. Тарьяй широко улыбается. Хенрик тоже.       — Ты не можешь так прикалываться!       — Я мог бы пошутить ещё хуже.       Да. Например, про то, что Тарьяй идёт розовый, да?       — Я мог пошутить про то, что у неё есть член. Это было бы очень грубо.       Сандвик снова краснеет. Он опускает смущённый взгляд.       — Она милая… Соня.       Кажется, вместе со съёмочной группой в тесной кухне замирает и сердце Тарьяй, потому что боковым зрением он видит и просто чувствует приближение Хенрика. Он знает, что это не поцелуй. Ещё не он. Но эта попытка уже вызывает у младшего парня сбитое дыхание, и он жутко не хочет, чтобы Хенрик это заметил.       Холм наклоняется всё ближе, и Тарьяй, наконец, поднимает тяжелые веки, разглядывает длинные ресницы старшего парня, чувствует тепло его дыхания. Хочется, чтобы это всё прекратилось. На сегодня достаточно. Парни напоследок вздрагивают и поворачиваются в сторону двери кухни.       — Снято! — радостно окликает Юлие, легко хлопая в ладоши. Физиономия Хенрика резко меняется, следов прежнего довольства больше нет.       Тарьяй больше не знает, что он чувствует.

***

      Сандвик допивает свой обеденный чай, холодный и уже совсем не вкусный. Он прибирает маркеры, безобразно валяющиеся на трюмо. Гирлянда у зеркала уютно освещает тесную гримёрную и пальто Сандвика, накинутое на стул.       Младший парень уже час ждёт друга, стараясь занять себя хоть чем-нибудь. Беспорядок в голове постепенно укладывается, а то, что Хенрик снова не прощается, удаляется и даже не возвращает жёлтую повязку, совсем не удивляет и тем более не обижает Тарьяй. В корпусе так тихо, а в мыслях Сандвика так пусто, и все эти совпадения начинают раздражать.       — Привет, — Давид закрывает за собой дверь гримёрной, шмыгая носом.       — Неужели, — хмыкает Тарьяй.       — С Юзефин и Карлом разговаривал. Выбирают, куда на днях сходить в кино…       Сандвик и Холт встречаются взглядами, и Тарьяй говорит:       — И ты уже договорился идти с ними, да?       Давид широко улыбается, чтобы отогнать от себя неприятное чувство, возникшее из-за тона Тарьяй.       — Да. И ты идёшь с нами, кстати. Не обсуждается. Не хочу, чтобы в скором времени у тебя ум за разум зашёл. Развеемся.       Сандвик лишь пожимает плечами, усаживаясь на кресло. Забота друга и радует, и немного злит.       Актёр вспоминает о мысли, посетившей его утром. Он ведь может попросить Давида поцеловать его, чтобы понять, каково это — целовать парня? Может же?       Тарьяй тяжело выдыхает, своим поведением давая понять, что он хочет сказать что-то ещё, но не может. Стесняется. Сомневается. Думает, может, отложить на потом?       — Ну? — не выдерживает Давид, указывая взглядом на пальто и на выход.       — Я хочу, чтобы ты сделал для меня кое-что ещё.       «Но это такая идиотская идея, понимаешь? Я даже не знаю, зачем это делаю, но всё равно хочу это сделать.»       Холт присаживается на тумбочку, расстегивая куртку. В гримёрной и правда немного душно. Он кивает Тарьяй и намеревается выслушать друга.       — Короче, я пиздец как мучаюсь из-за того, что никогда не целовал парня… — начинает Тарьяй.       — И? — Давид в своём репертуаре. Он не хочет делать поспешных выводов, но между его бровями уже наклёвывается морщинка негодования.       — Хенрика я просить ни о чём не могу…       — Потому что ты и так будешь его целовать. Вот тогда и попробуешь поцеловать парня. Как тебе идея? — блондин уже начинает понимать, к чему клонит друг.       — Ты не понимаешь. Хенрик… он… чужой. И он меня бесит.       Тарьяй уже в пятый раз жалеет о том, что вообще это начал.       — Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя?       — Я… Да. Хочу, — Тарьяй краснеет.       — Но я даже не гей.       — Бля, так и я не гей, но играю гея и даже в скором времени поцелую парня. Только мне надо знать, как это, и я никому не хочу доверять эту помощь, кроме тебя.       Давид пару секунд молча разглядывает стены. Тарьяй знает, что ему не откажут, но уже сомневается, что хочет поцелуя.       — Это сумасшествие, — тихо говорит Давид. — Ты всё равно не почувствуешь ничего такого, целуя друга, как будто ты этого не понимаешь.       — Я понимаю.       — А если я целоваться не умею?       — Ты умеешь.       — Не умею.       — Ну, пожалуйста.       Давид вздыхает, оглядываясь на дверь. У Сандвика потеют ладони, неприятное чувство закрадывается в душу.       — А что, если…       — Нет, поцеловав друга, ты не станешь геем, — перебивает Холта Тарьяй.       Давид последний раз разглядывает лицо друга, сидящего по правую руку от него. Он немного пододвигается, чувствуя неловкость. Сандвик немного улыбается, думая о том, какой же он кретин, и легко касается губами губ друга.       Он жмурится, старается что-нибудь почувствовать, но кроме влажного поцелуя и стыда перед Давидом не чувствует ничего.       Смешанные, в основном негативные, чувства заставляют Тарьяй вспотеть. Он слышит, как дверь гримёрной тихо отворяется, поэтому резко разрывает поцелуй, стараясь встать со скрипучего, самого бесящего на свете кресла. Сандвик запинается о железную ножку кресла и, чтобы не упасть, хватается за вошедшего Хенрика Холма.       Давид быстро вытирает губы, густо краснея. Он только спустя пару секунд понимает, что в помещение зашёл кто-то ещё.       — Извините, что помешал, — наконец, выдаёт Хенрик, стараясь сделать вид, что ничего не видел. Он ухмыляется, встречая взгляд Тарьяй. — Я тут повязку принёс.       — А постучаться? Это даже не твоя гримёрная. И повязка не твоя, — язвит Сандвик, нервно поправляя свой свитер.        — Да? А табличку, оповещающую о том, что это теперь наша общая гримёрка, просто так повесили?       Давид и Тарьяй переглядываются. Сандвик чувствует дрожь в пальцах и надеется, что Хенрик не видел их с Давидом поцелуя. Очень не хотелось бы.       Холм убеждается, что друзья, выйдя наружу, наконец, увидели поменянную табличку. Он до сих пор старается сдержать смех, но не уколоть словом просто не может, поэтому, оставляя ярко-жёлтую повязку на тумбочке, рядом с маркерами, проходя мимо Тарьяй, он останавливается. Тихо, чтобы слышно было только одному Сандвику, говорит:       — В следующий раз лучше быть осторожнее и для свиданий выбирать более приватные места, а то мало ли… — Он на секунду выдерживает злобный взгляд младшего парня, чувствуя, что сказал то самое, что смогло затронуть Тарьяй, и, слегка улыбнувшись на прощание, пожав руку Давиду, уходит.       Сандвик, психуя, осознаёт, что влип. Давиду стыдно. Холм доволен собой. Поход в кино на днях выйдет незабываемым.