Damn you eyes

      Весь алкоголь из крови, и даже из мыслей, будто куда-то исчезает, насовсем и так резко, что осмысление чуть было не совершённой Тарьяй ошибки бьёт по сознанию сильнее, чем ожидалось. Покрывало, которое ему вручает сонная Леа, совсем колючее, хоть и греет теплее всего на свете. Оно настолько огромное, что с лёгкостью скрывает подростка с головой. Но уснуть не удаётся.       За окном жуткая темнота, нагоняющая невыносимое чувство одиночества и безысходности; и как быть Сандвику, который хотел лишь повеселиться, выпив алкоголя с друзьями, а не напиться до головокружения и почти переспать с парнем, которого пьяный мозг почему-то посчитал чертовски горячим?       Тарьей ещё несколько раз переворачивается с боку на бок. Шум воды, доносящийся из коридора, вызывает лёгкую головную боль и желание самому принять душ. Подросток поднимается, отгоняя глупые пьяные мысли, которые до сих пор остатками маячат в сознании, и натягивает свою толстовку, дрожа от чего-то, неистово покрываясь мурашками, игнорируя чувство голода.       Парень крадётся в коридор, проверяет наличие телефона и бумажника в карманах, натягивает кроссовки, уже предчувствуя темноту и холод ночи, от которых его сегодня не спасёт ничего. Тарьяй тратит немного времени на то, чтобы открыть входную дверь, чем создаёт лишний шум в сонном царстве квартиры, где шумит только вода в душе, замечает дублёнку Давида, который, скорее всего, присоединился, когда Сандвик сходил с ума в соседней комнате.       Забыть. Надо забыть об этом. Ошибка.       Тонкие губы актёра немного покалывает от холода в подъезде, а может, и просто после укусов Хенрика, о которых он продолжает стараться забыть, но снова и снова осознаёт, что ничего у него не получится. Дверной замок щёлкает, чуть-чуть нарушая тишину, а у подошвы кроссовка шуршит что-то, видимо, прилипшее ещё в прихожей квартиры. Сандвик наклоняется, отрывая от подошвы цветной глянцевый листочек, по-видимому, буклет, немного читает содержание про гей-клуб, усмехается припухшими губами. Парень решает не возвращаться в квартиру, чтобы вернуть буклет её хозяину — всё равно пересекутся на съёмках.       Тяжёлыми шагами Тарьяй идёт в сторону выхода, терпеливо пережидая, пока перестанет темнеть в глазах, и, наконец, попадает на свежий воздух, сразу делая огромный глоток. И даже если ночной ноябрьский ветер будто намерен выветрить из его головы всё, в том числе и отчитать за отсутствие шапки, Сандвик совсем не жалеет, что оставил головной убор дома.       Жалеет только, что оказался в такой глупой ситуации.

***

      Погода становится совсем гадкой и не дарит ничего, кроме холодного ветра и запаха приближающихся морозов. Тарьяй радуют только друзья и приятный бонус в виде такой находки, как музыка Nas.       — Так во сколько ты ушёл? — интересуется Марлон, когда они с Сандвиком направляются в сторону кухни, чтобы пообедать после совместных съёмок. — Я вообще ничего не запомнил.       Коллега усмехается, а Тарьяй лишь выдавливает улыбку, чувствуя сухость кожи на лице, выдохшейся от холодного ветра. Глаза немного пощипывает.       — Утром, — врёт он, почти не стыдясь, но делает это только во избежание лишних вопросов, обсуждать которые он стал бы только с Давидом, но и то ещё не совсем готов. — Мама позвонила, и… вот. Пришлось идти.       Марлон кивает и отвлекается на еду. Сандвика воротит от пищи, поэтому в этот обед он лишь пьёт любимое какао, наслаждаясь разливающимся по телу теплом. Никто, в принципе, не интересуется причиной отсутствия аппетита у подростка, и Тарьяй это нравится.       Так выходит, что настрой и самочувствие Тарьяй почти совпадают с настроем Исака, поэтому изображать грусть и апатию становится легче. Хенрик не появляется на съёмках, но всё и везде нагло напоминает о нём: начиная, собственно, самим сериалом и заканчивая тесной гримёрной с его повсюду валяющимися личными вещами, которые Сандвику хочется раскидать ещё больше, либо же вовсе выкинуть. Просто так, чтобы Холм поискал то, что разбрасывает. Но Тарьей лишь покачивается в кресле, перебирая в руках буклет, подобранный прошлой ночью, и периодически вглядывается в замученного от отсутствия сна себя, пытаясь найти хоть капельку прежней несерьёзности.       Будто так и надо, Давид приносит в гримёрную ещё какао, добавляя к стаканчикам по пакету с крекерами, и чуть ли не заставляет Тарьей поесть. Холт даже не стучит в дверь и не спрашивает, можно ли зайти — он словно знает, как он здесь нужен, и совсем не боится недосказанности, которая давно тяжкой обузой повисла на их подростковых плечах, нисколько, правда, не подбивая сильные тёплые дружеские чувства.       — Спасибо за крекеры, — Сандвик, впервые за хмурый по всем параметрам день, растягивает губы в искренней улыбке, дожёвывая крекер.       — Ты выглядишь дерьмово, вот что. Чем ты там занимался вчера ночью?       «Сначала чуть не переспал с одним подонком, а потом, сбежав из его квартиры, пытался найти дорогу домой, периодически отвлекаясь на идиотские мысли о насущном и сбиваясь с пути», — хочется рассказать Тарьяй, но он оставляет это в мыслях, отвечая лишь:       — Просто плохо спал. Покрывало колючее попалось.       Давид немного молчит, потягивая какао и разглядывая гримёрную, а потом спрашивает:       — А что насчёт Хенрика?       — Э-э… Что насчёт него? — подтормаживает Сандвик, стараясь оставаться спокойным, и судорожно размышляет о том, откуда Холту всё известно.       — Где он сегодня?       И Тарьяй чувствует облегчение. Актёр делает большой глоток тёплого напитка, долго выдыхая через нос, чувствуя разбегающееся тепло по всему телу и отступающую от кончиков пальцев колющуюся тревогу. Он бы рассказал всё другу, но тот вряд ли поймёт.       — Не знаю, — подросток пожимает плечами. «И знать не хочу», — думает он и добавляет: — Вечером должен прийти на съёмки.       — Кажется, Юлие готовит что-то взрывное?       — Сомневаюсь, — пожимает плечами Тарьяй, допивая своё какао. Он ещё даже не думал об этом, лишь читал сценарий, поэтому ничего конкретного, кроме сомнений, он высказать не может.       — Да брось ты. Вы горячие. Зрители в восторге. И я в восторге, — рассуждает Давид.       Сердце Сандвика, кажется, готово развалиться на части. Парень и представить себе не мог, что в его жизни появится человек, который породит такое огромное количество противоречий в его мыслях. Близкий, пока прикасается — и прикосновения до боли знакомые и естественные, — и совсем чужой, когда позволяет себе обидеть словом, совсем не думая о последствиях. И Сандвик не знает, чего ему ждать после вчерашней ночи. Он не хочет смотреть Холму в глаза, потому что уверен, что вспомнит этот пьяный возбуждённый взгляд и расширенные зрачки, которые творят с его сердцем чёрт-те что, но жутко хочет обвинить именно Хенрика в случившемся. Своей вины он в этом, конечно же, не видит, хотя в глубине души прекрасно понимает, что случившееся накануне ночью — дело их обоих.

***

      День стремительно заканчивается, съёмки практически не изматывают подростка, изнуряет лишь эмоциональная нагрузка, но друзья быстро поднимают Тарьяй настроение.       Утренняя скованность постепенно растворяется, и на замену ей приходит лишь принятие всего, что происходит в жизни Сандвика. Актёр принимает решение просто забыть обо всём и не думать о том, насколько ему, на самом деле, понравилось, но ставит тебе задачу не допускать подобного.       Все задачи с треском рушатся или же откладываются на потом, когда Тарьяй ловит себя на том, что снова и снова зачем-то проверяет время и полным надежды взглядом пробегает по съёмочным локациям в надежде найти Хенрика Холма. Но тот появляется лишь под вечер, и то за двадцать минут до начала съёмок, и Сандвику хочется отчитать парня за то, что тот целый день не был тут и не мозолил глаза, как обычно. Странное чувство.       Когда снимается последняя сцена седьмой серии, Тарьяй и Хенрик впервые за сутки здороваются, потому что перед этим очень умело игнорировали друг друга. Непривычно тёплый взгляд голубых глаз напротив совсем сбивает с толку не только Исака, но и самого Тарьей. В воздухе повисает напряжение, и если напряжение между Исаком и Эвеном сейчас легко разрядится, то напряжение между Тарьяй и Хенриком, как кажется младшему парню, разрядить практически невозможно.       Он ошибается. Тепло мягких губ Хенрика и холод его пальцев вызывают у Тарьяй мурашки по телу, а сердце совсем неожиданно разгоняется, и стук его смешивается с ненужными и специально тщательно спрятанными где-то в сознании воспоминаниями, которые теперь открыто мелькают в мыслях Тарьяй. И Сандвику хочется попросить Холма ни в коем случае не прижимать его к стене, но тот, словно специально, делает это, заставляя младшего парня чуть ли не задыхаться. Безумно осознавать, что всё, что они сейчас делают — сплошная импровизация, но настолько слаженная и гармоничная, что младшему парню и не верится, что всё это лишь сцена из сериала.       Тарьяй даже немного смешно, что так получается: попрактиковали поцелуи, подождали, попрактиковали и горячие сцены. Что дальше? Репетиция постельной сцены? Если они с Хенриком, конечно, не изничтожат друг друга до конца сезона, то можно ожидать от Юлие намерения снять постельную сцену подробно и красиво.       Тепло Хенрика и его сносящий крышу запах совсем увлекают Сандвика, заставляя его хвататься за старшего парня, словно тот — последний глоток воздуха, спасательный круг, последний, кто заставляет подростка в его руках желать ещё больше поцелуев и прикосновений, и забывать обо всём гадком, что Сандвик за весь день насобирал у себя в мыслях.       Есть только спокойная музыка, молчаливые камеры и два молодых человека, поражающие всех присутствующих своей актёрской игрой и гармоничностью.       Когда Хенрик снимает с себя одежду и прижимает к себе полураздетого Тарьяй, младший парень боится, что Холм почувствует и его мурашки, скачущие по всему телу, и его возбуждение, не заметить которое очень трудно.       Убежищем от стыда становится гримёрная, но, спеша, Тарьяй совсем забывает, что она принадлежит не только ему одному. Отдышавшись, парень присаживается на трюмо и ищет взглядом бутылочку с водой, которая ещё днём стояла в углу, под вещами Эвена.       — Не это ищешь? — вспотевшая физиономия Хенрика блестит, а в руке он держит ту самую бутылочку с водой, которая так необходима сейчас Сандвику. Холм входит и закрывает за собой дверь. Давид оказался прав: сцена и правда получилась «горячей», но имела последствия, потому что Тарьяй чувствует, как все эти прикосновения и поцелуи чуть не выжгли его грудную клетку.       Сандвик кивает и тут же, без стеснения и излишних «Да ладно, себе оставь», ловит в ладоши лёгкую пластиковую бутылочку. Всё это время Хенрик разглядывает Тарьяй, и хоть младший парень чувствует это, он не поднимает свой взгляд, не хочет встречи с этими голубыми глазами, не желает разговаривать ни о чём. Тем более — обсуждать его стояк, из-за которого ему невероятно стыдно.       — Не поблагодаришь?       — За что? — Сандвик закатывает глаза, измученно выдыхая, и опустошает бутылку, прекрасно зная, за что ему надо поблагодарить Хенрика, но делать он этого не собирается, поэтому и тянет время.       — Ну, явно не за твоё возбуждение, — усмехается Холм, продолжая разглядывать подростка.       — Какой же ты идиот, а.       — Я хотя бы не строю из себя королеву драмы…       — Так и не надо, это ведь ты всё начал, — перебивает коллегу Тарьяй, приподнимаясь с трюмо.       Хенрик вопросительно поднимает брови, а глаза его, светлые, так и смеются над Сандвиком. Или подростку это только кажется?       Холм и в самом деле заливисто смеётся, и в его взгляде и наигранном смехе присутствует какая-то издёвка над младшим парнем.       Только не это, пожалуйста. Только не снова.       — Давай ещё скажи, что я специально напоил тебя вином, а потом забрал его с собой в комнату, чтобы заманить тебя! — продолжает издеваться Холм.       — А что мешает мне сказать это?       — Да ничего.       — В том-то и дело!       — Но тебе ведь понравилось? Ты глаза свои видел? Ты же всё помнишь, я знаю. Тебе понравилось.       — Нет.       — О, да.       — Ой, блять. Да ты невыносим! — кричит Тарьяй и чувствует, как вязнут лодыжки в леденящей беспомощности, когда знаешь правду, но признавать её тебе не дает собственная вредность. Парень старается убедить себя в том, что ему не понравилось, и всё было огромной ошибкой, потому что на трезвую голову он бы даже не взялся рассуждать о сексуальности Хенрика. «Чёрт», — думает Сандвик, вспоминая о произошедшем минут двадцать назад.       — На себя посмотри.       Тарьяй вспоминает о буклете, который он весь день таскает с собой в кармане джинс. Он недолго шарит в кармане и, с торжествующей физиономией, достаёт бумажку, сразу же легонько ударяя ею в грудь Хенрику.       — На, вот. Твоё, кажется. В квартире твоей на подошву вчера прилипла…       Холм старается не волноваться по этому поводу, но сделать вид, что ему всё равно, у него немного не получается, поэтому он исправляет свою ситуацию вопросом:       — Это когда ты, как трус, убежал?       Тарьяй выдыхает, понимая, что Хенрик прав, но признавать это вслух он не хочет.       — Ты ничего не знаешь, — всё, что может ответить он, и то настолько тихо, что старший парень может едва услышать. — А вообще, сделал бы уже каминг-аут, а то от тебя так и несёт всеми этими буклетами из гей-бара да радужными флажками.       И Сандвик, хватая пальто и не смотря Холму в глаза, уходит, не воспринимая то, что коллега ему ещё говорит. К чёрту всё. Все эти бесконечные перепалки ни к чему не приведут, а позиция Хенрика по поводу всего случившегося Тарьей довольна ясна. «Идиот идиотом», — думает Сандвик, поправляя шарф.

***

      Тарьяй помнит своё ночное путешествие. Помнит, где живут Хенрик с Леа. Помнит улицу, дом, подъезд, квартиру, блеск пластмассовой входной двери при тусклом освещении подъездной лампы тёмной ночью. И страх. Непонятно откуда взявшийся страх сковывал подростка по рукам и ногам, но это был не тот страх, который появляется, когда ты по глупости или развитой фантазии боишься темноты или пауков. Сандвик чувствовал тот тревожный страх, который появляется, когда ты понимаешь, что-то, чего ты не хотел всем своим сердцем и заблуждение о чём долгие дни и часы выстраивал в своём сознании, постепенно подкрадывается к тебе, стоит немного позади тёмной тенью и тянет свои длинные руки через плечи прямиком к сердцу. Поднимаешь плечи, закрываешься руками, с прыткостью уворачиваешься, а ему хоть бы что — необратимо. Пути обратно нет.       Страх неизбежности. Страх, что ошибся в самом себе, хоть и тщательно анализировал. Да неужели я мог в себе ошибиться? Мне же виднее. Я лучше знаю.       А что если нет?       И этот немой вопрос тогда повис в пустом подъезде, и от отчаянного тона внутреннего голоса Тарьяй, если прислушаться, можно было услышать эхо, ударяющееся о тёмные стены. А потом собачий холод закрадывался в мысли, и все ночные тени улиц напоминали одну фигуру, один профиль, листья шелестели одним голосом.       Не много ли тебя в моей голове? Особенно сейчас, когда в моей крови до сих пор достаточно красного вина, а на коже до сих пор следы от твоих поцелуев.       Так и сейчас. Тарьяй не знает, куда себя деть. Не знает, правильно ли поступает, но с сердцем как-то не очень хочется спорить, хоть и доставило оно уже проблем.       Подъездная дверь дома, где живёт Холм, всё такая же тяжёлая, а мелодия звонка в его квартире всё такая же идиотская. Вино по-прежнему самое вкусное. Сказать только нечего.       Открывает Леа. Похоже, собралась куда-то. Сандвик растягивает губы в улыбке, приветствуя девушку крепким объятием. Пахнет сладко.       В знакомой квартире шумит телевизор, чуть поглубже — музыка. Из комнаты Хенрика, наверное.       — Хенрик! — Леа, спеша, надевает серьги, проверяет время, поправляет колготки на стройных ногах. — Чёрт, не слышит.       — Собираешься куда?       — Да-а. С подругой в ночной клуб решили сходить. На проверку. Хенрик в этот раз решил дома остаться. — Девушка натягивает кожаную курточку, обматывается лёгким шарфом и из-за одного только вида Леа у Тарьяй пробегаются мурашки по телу — замёрзнет же, бедняжка. Он выпивает ещё вина. — Смотрю, ты тоже не с пустыми руками. К лучшему, наверное. С ним без алкоголя сегодня не договоришься.       — А что такое? — Тарьяй оглядывается на комнату Холма, где стихает музыка.       — Ай! Долго рассказывать. Я побежала!       И девушка захлопывает за собой дверь, а подросток чувствует в груди учащённое сердцебиение, не решаясь идти куда-то дальше прихожей.       Потом всё же решается.