Damn you eyes

      Пустоту раннего утра в школе заполняют две одинокие фигуры, пятнами держатся у мониторов уже как полчаса, с семи утра, разглядывая совместные сцены Хенрика Холма и Тарьяй Сандвика Му. Помещение очень тускло освещено, только сквозь длинные шторы на пол попадают светлые лучи поднимающегося солнца, подсвечивая скопившуюся в школьном классе пыль. Белоснежные волосы Юзефин немного надоедливо лезут ей в глаза, но она слишком занята просмотром отснятых сцен для новой серии, так что её это мало волнует.       — Ты видишь? — тихо спрашивает Юлие, по-доброму улыбаясь. Она перематывает фрагмент, где Тарьяй и Хенрик выбираются из бассейна во время неудачно отснятой сцены, и Холм снисходительно протягивает руку Тарьяй, который, немного тормозя, всё же хватается за неё и, морщась, выбирается из бассейна. Конечно, всё это так и останется в архивах съёмок, но Джули не без интереса относится к проблемным отношениям Тарьяй и Хенрика, сильно не зудящим на площадке и не мешающим никому работать, но всё же интересным, и она любит пересматривать кадры с ними.       — Я видела это, — улыбается в ответ Юзефин, пододвигая стул поближе и усаживаясь на него рядом с режиссёром. Шум в коридорах постепенно начинает расти, пыльные углы заполняются эхом подростковых голосов.       — Невероятные мальчики… — рассуждает Юлие. Она смотрит дальше, перелистывая некоторые кусочки съёмки, где парни смотрят только друг на друга, что-то обсуждают, буквально светящиеся из-за воды и света повсюду, словно весь свет вселенной сосредоточен на двух молодых сердцах, отчаянно борющихся с собственными запутанными чувствами и внутренними противоречиями. Но свет не помогает ситуации, лишь украшает картинку, делает всё красивее, а значит, никто и не станет разглядывать лёгкое раздражение в глазах Тарьяй и отчуждённость взгляда Хенрика, когда они смотрят друг на друга, но их взгляды остаются такими невероятно мерцающими и якобы влюблёнными. Никто и не увидит.       Актёры спускаются в бассейн, и Тарьяй снова не обходится без помощи Хенрика, который временами виновато поглядывает то на худощавое лицо Сандвика, то на его острую коленку. Парни обмениваются репликами и, прежде чем снова начать целоваться, смотрят в сторону камер, ожидают знака от Юлие.       Женщина останавливает запись на этом моменте, закусывая нижнюю губу, и улыбается.       — М-да…       — Их зрачки… это же можно объяснить?       — Всё можно.       — Я имею в виду с точки зрения света на площадке… и… — Юзефин снова смотрит на экран, разглядывает вымокших усталых парней, зрачки которых настолько расширены, что, кажется, будто вся составляющая глаза — один только зрачок, и эти бездны глаз, обращённые друг на друга, на зрителей вот-вот поглотят друг друга. На деле же парни просто опустят глаза и не придадут ничему значения. Но не Юлие.       — И с точки зрения постановки света тоже можно объяснить, но дело даже не в этом.       Юзефин не задаёт глупых вопросов, девушка прекрасно знает, что Юлие имеет в виду. Многие знают: замечали операторы, парочка других актёров, объяснивших это постановкой света, замечала и Юзефин. Интересно только, что сами парни в упор этого не видят друг в друге и, скорее всего, даже знать не хотят прекрасные причины своих расширенных зрачков.

***

      Стабильность собственных мыслей и чувств, когда ты знаешь, чего ты хочешь, и с лёгкостью можешь объяснить себе причины и следствия своего желания — определённо одна из прелестей жизни, в разы упрощающих её.       Хенрик Холм знаком с этой стабильностью. Был знаком. Он был уверен в том, чего хотел. Знал, как поступить и что будет для него правильно. Теперь же парень, чувствуя тепло от кружки с кипятком, даже не уверен, с чем он хочет чаю: с мёдом или сушёными фруктами? Самоуверенность вдруг превратилась в скованность, а ощущение чего-то нового и совершенно необратимого теперь не вдохновляет его — мешает сконцентрироваться. Незнание и отсутствие конкретики невероятно донимают, а глаза слипаются, потому что ненужные сны не желают заканчиваться.       — Ребята придут сегодня?       Леа уже готовится выходить: она только допивает последнюю кружку кофе, разбавляя типичный запах зелёного фруктового чая Хенрика своими сладкими духами. С улицы в открытое окно тянется морозный утренний воздух, изредка слышится шум машин.       — И тебе доброе утро. Не знаю, сейчас поеду и узнаю. Думаю, придут.       Хенрик поправляет волосы, немного потягивается, дожидаясь, пока заварится его несчастный чай с мёдом и сушёными фруктами. Он абсолютно точно не хочет разговаривать о вечере, потому что никого и ничего не ждёт, кроме как прийти домой, укутаться в своё белоснежное огромное одеяло, и отдаться сну. Мысль об алкоголе и его действии на все жизненные стабильности и нестабильности, когда все границы исчезают, порядок превращается в допустимый хаос, а волновать всё это по мере увеличения количества алкоголя в крови совсем перестаёт, всё же тешат парня. Это и бесит.       — Вы уже снимаете сегодня? Классно! Жаль, у меня тоже съёмка сегодня… Я бы пришла глянуть на вас вместо всей своей рутины.       — Кто бы тебя пустил? — усмехается Холм, отпивая немного чаю и думая о том, что не такой уж плохой напиток он себе приготовил. Жаль, раньше не пробовал.

***

      Когда Хенрик и Тарьяй уже отлёживают себе бока, комната вся в дыму от сигарет-самокруток, а первая сцена пятой серии почти отснята, Хенрик чувствует себя бодро и как будто бы даже счастливо. Парень до сих пор ощущает отёк на плече от крохотной, как ему показалось, головы Тарьяй, и его тепло. Сегодня они почти не разговаривают, но Хенрика это не очень-то и волнует, потому что по работе всё в порядке: поцелуи гармоничные, а молча потереться носиками, прикрыв претензии друг к другу маской наигранного обожания, никто не против. Только взгляд зелёных глаз напротив — совсем чужой, а нежность — такая откровенная подделка, да и только.       — Эти философские разговоры под самокрутки, — смеётся Марлон, подходя к Хенрику, — очень даже романтично, мне нравится.       — Чувствую себя совратителем малолетних… — шутит Холм, вызывая заливистый смех коллеги и недовольный блеск глаз обернувшегося в их сторону Сандвика. И как бы ни обижался Тарьяй, окажись он на месте Хенрика, сам бы не отрицал, что в руках старшего парня он совсем хрупкий и маленький, а не пошутить про их разницу в возрасте — ну, просто невозможно, хоть Хенрик и не занимается возрастной дискриминацией.       — Да-а! Я думал об этом! — Марлон смеётся ещё громче, игнорируя возмущенного Тарьяй, мигом оказавшегося рядом.       Хенрик встречает взгляд Сандвика и почти незаметно усмехается над тем, какое забавное зрелище представляет собой Тарьяй: в огромной кофте, словно мешок повисшей на подростке, и на стройных, даже тоненьких ножках, но, судя по всему, жутко возмущенный. Младший парень хоть и смотрит на Марлона, но, судя по тону, обращается непосредственно к Хенрику, потому что только к нему он привык обращаться так:       — Ты совсем глупенький? — Тарьяй до сих пор кажется Холму маленьким, но каждый раз его дерзость и храбрость поражают старшего парня. Наверное, это первый человек в его жизни, который каждый раз настолько сильно заинтересован в скандале с Хенриком, и единственный, кто постоянно получает то, чего так хочет. — Ни о чём другом шутить не умеешь больше?       Хенрик и Марлон молча переглядываются, но Сандвик этого не замечает.       — Умею. Что уж ты так?       — Так вот и шути… о чём-нибудь другом.       Тарьяй говорит и выглядит куда более неуверенно, чем когда-либо, прячет взгляд в пластиковом стаканчике с какао, поэтому Хенрик, на удивление себе и назло подростку перед собой, озвучивает своё предположение:       — У тебя комплексы по этому поводу?       Холм ловит взгляд Сандвика и понимает, что угадал. Конечно же, Тарьяй неловко.       «И удачно всё-таки пошутил…» — думает Хенрик. Парень встречает откровенно наигранный вопросительный взгляд Тарьяй, брови подростка бегут вверх, а ладони он складывает в карманы джинс — и Хенрику не сложно догадаться, что тонкие ладошки коллеги просто потеют от волнения, поэтому он вытирает их о тесные карманы.       — Ну, ты такой маленький… и глупенький…       Сандвик очень долго молчит, а взгляд его потихоньку теряет нотки дерзости и возмущения, и это никак не связано с очутившимся рядом Давидом с его постоянной улыбкой на лице.       — Действительно, — только успевает ответить Тарьяй, вызывая дикое удивление Холма. — А ты самый умный. И самый сообразительный. И смелый, да?       Сандвик тихо посмеивается, выплёвывая какие-то слова Хенрику в лицо, но старший парень уже не слышит, что именно, потому что Юлие зовёт их двоих продолжать сниматься.       Во время съёмки Хенрик ещё долго чувствует на губах Тарьяй горечь тех неуслышанных слов, а лёгкие укусы при поцелуях вместо обычных нежных, и сорванные из-за психов Сандвика дубли красноречиво свидетельствуют о том, что младшему парню сто раз не всё равно.

***

      Тепло помещения и съеденная вкусная пища тянут Хенрика в гримёрную — в мягкое кресло, за долгожданным отдыхом. Парень скидывает кроссовки и задирает ноги на кресло, чтобы, положив на колени подбородок, немного подремать. Правда отдых Холма затягивается, а мягкое одеяло, как парню показалось спросонья, в конце концов, оказывается пальто. Чужим пальто, но пахнущим так приятно и даже классно, что Хенрик готов нежиться в нём бесконечно.       Только когда парень окончательно принимает мысль о том, что на нём пальто, а не уютное одеяло, что он сейчас на потенциальной работе и кто-то уже несколько раз пихнул его в плечо, актёр широко открывает глаза и делает попытку резко встать. Из-за дурманящего запаха парень долго приходит в себя, а потом встречает улыбку Ульрикке.       — Ты же знаешь, чьё это пальто? — спрашивает коллега.       Хенрик зевает, старается нормально потянуться и окончательно осознаёт, где он и чьё пальто служило ему одеялом.       — Пока я засыпал, мне было не до этого, — улыбается сонный Хенрик, откладывая пальто обратно в кресло Тарьяй.       — Кажется, никто и не заметил, что ты где-то пропал на два часа, — хихикает девушка. — А теперь, когда им понадобился твой чудесный Эвен, идём.       Холм ещё раз недовольно потягивается, хватает сценарий, натягивает на себя курточку, обличаясь в Эвена, вяжет шарф и, чуть не забыв, натягивает кроссовки.       — Хенрик?       Парень оборачивается и сразу же получает шапку на голову. Отражение в зеркале кажется ему достаточно симпатичным, он только немного поправляет волосы и натягивает на себя кучу капюшонов. Хочется чаю и круассанов, но вместо этого Хенрик лишь продолжает зевать и перечитывать сценарий, готовясь снова пробовать на вкус мягкие с горечью губы самого вредного подростка в мире.       Когда Хенрик приходит в спортзал, все уже готовы: и разыгравшийся мячиком Тарьяй в спортивной форме, за которым чуть больше трёх минут наблюдает Хенрик, и сам Холм, зевающий в последний раз и прогоняющий по мыслям свои реплики.       Когда Тарьяй оказывается рядом, а запах его одеколона ударяет старшему парню в голову, Хенрик тратит все свои силы на то, чтобы не забыть реплики, именно поэтому играть тормозящего и робкого Эвена получается очень даже натурально.       — Где ты был?       И Хенрику снова хочется ответить совсем не то, что полагается по сценарию.       Хочется рассказать, как он спал под пальто младшего парня и как классно от него пахнет. «Представляешь? А ты и не знал».       Запах Тарьяй действует на Хенрика странным образом: он успокаивает и, кажется, шевелит что-то в груди старшего парня, который определённо раньше времени целует коллегу, после чего встречает нотки упрёка в его взгляде. Но Хенрик знает, что Юлие оценит это, поэтому лишь продолжает разглядывать губы подростка и изредка нежно прикасаться носом к носу Тарьяй, радуясь возможности снова почувствовать волнение в груди, где сердце с каждым разом от чего-то разгоняется, и что-то немного жжётся.       С тех пор, как Юлие оповестила парней о том, что её вполне устраивает допущение спонтанности в прикосновениях, поцелуях, Хенрик совсем увлекается этим, вызывая удивление подростка. Тем не менее, Тарьяй без сопротивления кладёт свои ладони в ладони Хенрика, который чувствует их влажность.       И Холму хочется повторять Тарьяй о том, как вкусно тот пахнет, и как ему от своей же стальной гордости не хочется, жутко не хочется это признавать, но деваться некуда.       — Я решил, что моя жизнь будет лучше без психически больных людей, — тихо говорит Тарьяй-Исак, и Хенрик знает, что от него требуется. В его жизни не было личных драм, которые можно вспомнить в такой момент, чтобы стало грустно и всё выглядело натуральнее, но Холм уже и так отлично сыграл влюблённого подростка с парнем, который его всей своей сущностью раздражает, поэтому Хенрик справляется на ура.       Звенит школьный звонок, и Холм не сразу отпускает ладони Тарьяй, а потом произносит свою последнюю реплику и снова старается поцеловать младшего парня как можно изощренней для привычной этим двум нежности, потому что вздохи подростка в такие моменты определённо повышают Хенрику самооценку. Непонятно только, почему.       Под вечер, когда последние сцены новой, пятой серии уже отсняты, и все практически забыли про то, как хорошо отыграл свою часть Исак, совсем чуть-чуть отклонившись от сценария, но всё равно вызвав восторг Джули, Хенрик получает сообщение от Лии, где девушка ещё раз подчеркивает, что ждёт всех в гости.       — Кажется, немного переиграл, — вырывается у Холма, когда в гримёрную заходит Тарьяй с покрасневшими щеками и блеском довольствия в глазах, которые после комментария коллеги не теряют своего блеска, а, наоборот, приобретают его ещё больше.       — Это ты мне?       — Да, — Хенрик не может перестать делать это. Он прекрасно знает, чем может обернуться очередная их перепалка, но самодовольная физиономия Тарьяй на пустом, как Холму кажется, месте немного раздражает.       — Я не спрашивал твоего мнения, — отчеканивает Сандвик, надевая часы на руку и складывая зарядное устройство от мобильника в карман, немного мятого после сна Хенрика, пальто. — Более того, не хочешь же ты испортить вечер? Опять, — Тарьяй теперь с новой смелостью смотрит Хенрику прямо в глаза, вызывающе приподнимая кончик носа и ухмыляясь, а Хенрик тем временем глотает ещё больше азарта и разглядывает зрачки коллеги, быстро увеличивающиеся в размерах по мере приближения Холма к Сандвику.       Хенрик шумно выдыхает, немного напирая на Тарьяй, которому приходится чуть ли не сесть на трюмо, потому что деваться уже некуда. Парень чувствует, как учащенного дышит подросток и даже не спешит отталкивать от себя Холма.       — Твои зрачки, — неосознанно вырывается у Хенрика, но продолжать вглядываться в огромные зрачки коллеги уже не получается, потому как тот резко опускает свой взгляд и, поправляя шарф и произнося негромкое «Бля, отвали, а», выскальзывает из-под длинной руки Холма.       Уходя, Тарьяй с силой закрывает за собой дверь.       Холм чувствует, как сильно он вспотел, разглядывает в гладь зеркала, колышущуюся от удара дверью, свои странно большого размера зрачки, вспотевшую физиономию и ничего не понимает. Не хочет понимать — хочет выпивки.       И он её получает.       Вечером Хенрик выпивает достаточно много своего любимого тоника, лимонным вкусом обжигающего нёбо. Леа так сильно негодует с этого; как мамочка постоянно пытается отобрать «гадость», но она слишком низкая, а Хенрик слишком любит всякую гадость.       Диван в гостиной квартиры Леа и Хенрика такой огромный, что занимает большую часть комнаты вокруг небольшого журнального столика, уставленного сейчас тарелками с чипсами, поп-корном и какими-то дешёвыми драже. Правда, Давиду, Марлону и Ульрикке, любящим потанцевать, диван сейчас совсем не нужен, более того — он им даже мешает, потому что для «отжечь» места в комнате требуется больше, но выпивших молодых людей это не так уж сильно волнует.       Хенрик теперь только частично может прочесть состав на баночке из-под любимого алкогольного напитка, потому что выпил его уже достаточно, чтобы не только в глазах двоилось, но и танцевать хотелось. Пальцы непривычно не слушаются, немеют, а на лице снова и снова норовит появиться глупая пьяная улыбка, потому что никто сегодня не портит парню настроение, и всё отлично. Наконец-то.       Тарьяй, за которым решает понаблюдать Хенрик, тоже немного «танцует» среди друзей, о чём-то с ними болтает, смеётся, чуть ли не проливая на себя бокал вина, а потом садится на диван рядом с Леа и увлекается чипсами.       «Чипсы и вино… Ну и гадость», — думает Хенрик, не подозревая, что вообще-то произносит фразу вслух.       Леа только вертит указательным пальцем у виска, а Тарьяй предпочитает не обращать внимания. Холму тем временем по путающимся мыслям ударяет глупый, неуместный и полный возмущения вопрос: «И почему это он внимания не обращает?». Парень быстро отвлекается от навязчивых мыслей и снова разглядывает домашнюю люстру, думая о том, как неприятно слепит свет.       После того как Хенрик гасит источник режущего глаза света и под довольные крики гостей приземляется обратно на диван, открывая новую баночку тоника — уже клубничного, тоже одного из любимых, — он встречает взгляд Сандвика, падающий на баночку с алкоголем. Даже если сейчас начнутся какие-нибудь негодования или дурацкие комментарии, Холму плевать, поэтому он только вопросительно поднимает брови в ответ на взгляд Тарьяй.       — Как ты это пьёшь вообще? Ещё и клубничный, — стараясь перекричать шум музыки, спрашивает младший парень, пододвигаясь ближе, на место, где сидела Леа, ушедшая сейчас потанцевать. Хенрик не хочет думать о том, что Тарьяй и Леа поладили, потому что в пьяных мыслях это воспринимается чуть ли не как предательство.       Холм смотрит на баночку клубничного и, по его мнению, очень вкусного тоника, и спутанно отвечает:       — Чем тебе не угодила клубника?       — Не знаю. Просто не вкусно же, наверное, — предполагает подросток, пожимая плечами.       — Классно. Попробуй, — Хенрик отпивает ещё тоника, немного задерживая жгучую жидкость во рту, наслаждаясь сладостью клубничного вкуса и горечью алкоголя.       Парень глотает тоник и протягивает почти пустую баночку Сандвику.       — Нет, спасибо. Отраву эту ещё пить…       Тарьяй усмехается и залезает с ногами на диван, попутно допивая своё вино.       — Бред.       Парни переглядываются, и некоторое время молча наблюдают за играющими в какую-то приставочную игру ребятами, которые только и успевают стараться держаться на ногах и повторять быстрые сложные движения артистов из игры.       Тарьяй всё-таки протягивает ладонь к баночке с тоником, взглядом спрашивая разрешения у Хенрика, и немного отпивает, чуть-чуть куксясь. В конце концов, он допивает всё, сминает пустую баночку, и откладывает её на стол.       — Ну да, не узнаешь, пока не попробуешь, — рассуждает парень достаточно тихо, но Холм слышит, потому что сидит неподалёку от младшего парня.       — Как так вышло, что ты не танцуешь с ними? — спрашивает Хенрик.       — А ты? — Тарьяй не поднимает взгляд, перебирая в руках ткань футболки, стараясь вернуть нормальную моторику, но безуспешно.       — Напился… — смеётся старший парень и не столько слышит, сколько видит, как Сандвик смеётся и отвечает ему: «И я», — и блеск в его глазах светится непривычной доброжелательностью.       Запах одеколона Тарьяй так сильно ударяет по сознанию, дурманит, смешивая странное желание чего-то, для Хенрика знакомого, с дрожью в коленках.       Холм цепляет взглядом, немного съехавшую с худощавого бледного плеча, мешковатую футболку младшего парня и его ключицу, немного вспотевшее лицо, путающиеся волосы, приоткрытые, приевшиеся своей формой и мягкостью губы, и сдерживает желание хорошенько себе врезать. Хенрик с трудом отрывает взгляд от кривящихся в улыбке тонких губ коллеги, проверяет, чем заняты остальные, и сквозь темноту комнаты видит танцующих друзей, продолжающих увлечённо играть.       Мысли парня невыносимо зудят, пальцы рук немеют, и Холм не может не озвучить мысли.       — Ты такой придурок… Что ты, блять, со мной делаешь?       Но Тарьяй хмурится и, кажется, не слышит. Он спокойно, будто так и надо, пододвигается совсем вплотную к Хенрику и, наклоняясь совсем близко, вызывая в старшем парне какое-то дикое идиотское чувство очередного непонятно чего, спрашивает:       — Что ты сказал? Музыку прибавили, не слышно…       Хенрик медлит, постукивая пальцами по бедру.       — Тоник понравился, спрашиваю? — чуть ли не кричит он на ухо младшего парня, чувствуя его тепло и задыхаясь от уже жутко знакомого запаха.       Сандвик отвечает не сразу. Он долго вглядывается Холму в глаза и, кажется, даже трезвеет всего на пару секунд, а потом его взгляд снова приобретает пьяный блеск, а щеки — румянец. Парень кивает и собирается отодвинуться, но Хенрик, поражаясь самому себе и тут же забивая, потому что очень пьян, хватает его за запястье, притягивая к себе.       Стоит Холму только прикоснуться к губам Тарьяй, хоть и всего на пару секунд, желание унять уже не удаётся, и ладонь ползёт под футболку младшего парня: к тёплому телу, нежной коже. Хенрик целует, а подросток стремительно ему отвечает, подаваясь вперёд, хватаясь за худое твёрдое плечо Хенрика, но потом резко прерывает клубничный поцелуй, не отодвигаясь, а лишь отшатываясь, молча вытирая губы дрожащей ладонью. Он даже ничего не говорит, а Хенрик уже сгорает от стыда, только сейчас осознав, что он только что сделал и что ему хочется сделать ещё десятки раз, а может и больше. Внутри всё будто взрывается.       Пьяный мозг подсказывает Холму только самое очевидное — извинившись, удалиться в свою комнату, прихватив с собой ещё алкоголя — и уже неважно, чего именно, но Хенрик просто хватает бутылку с вином и, забыв про извинения, и не отвечая на потерянный пьяный взгляд младшего парня, идёт в свою комнату.       Кажется, явно не забранное Хенриком вино заставляет Тарьяй зайти за старшим парнем в его комнату и прикрыть дверь, отрезая шум музыки из зала, но он молча берёт тяжёлую бутылку в слабые ладони и делает глоток, пока Холм постепенно забывает обо всём и чувствует огонь в груди, но не от алкоголя. От возбуждения.       Тарьяй аккуратно, для своей пьяной неуклюжести, ставит бутылку вина на пол возле стола, а Хенрик, хватая на руки младшего парня, чувствует, как задыхается. Голова неимоверно кружится, в комнате очень темно, но Холм находит взглядом свой письменный стол быстрее, чем, очевидно, кровать, и устраивает парня прямо на стол, предварительно смахнув с деревянной поверхности почти всё, что там находилось.       Хенрик встаёт прямо между ног подростка, который тонкими ногами тут же притягивает его тело к себе, хватаясь за немеющие от алкоголя скулы Холма и с резкостью целуя его в губы. От тепла тела, почти изученного ладонями, и одеколона, который назойливо ударяет по всем нервным клеткам своим потрясающим запахом, Хенрика немного трясёт, но он твёрдо стоит на ногах, прижимаясь к подростку, выдыхая тому в рот запах алкоголя и клубники, чувствуя то же самое в ответ.       Холм определённо хочет снять с Тарьяй футболку, мешающую его ладоням гулять по бархатной коже парня, но это всё кажется таким неправильным, хоть и чертовски нужным. В конце концов, он сдаётся и стягивает с Сандвика его мешковатую футболку, и подросток теперь кажется совсем беззащитным, но Хенрика, целующего его тело, он не останавливает, путая пальцы в его волосах.       Осознание происходящего к Хенрику всё же приходит, когда тот, поддавшись их общему безумию, уложив Тарьяй в свою кровать и начав расстёгивать ремень его узких, а теперь ещё и тесных джинс, слышит, как в зале убавляется музыка, и его возбуждённый пьяный взгляд, становясь тревожным, добавляет трезвости и взгляду Тарьяй.       Хенрик, спеша, отстраняется, спускается с кровати, натягивая на себя рубашку и поправляя волосы. Он, как и Тарьяй, не поднимает взгляд, лишь дрожащими руками застегивает пуговицы, мысленно отмахиваясь от воспоминаний о произошедшем и ненужных предположений, с лёгкостью выдыхая, потому что вовремя остановился. А в голове только "глупостьглупостьглупость" под учащенный пульс. На тонкой ключице побаливает красное пятно, своим существованием намереваясь напоминать Хенрику о произошедшем снова и снова, а Тарьяй уже натягивает на себя мятую футболку и, допивая вино, выходит из комнаты. Вот так вот: ни здравствуйте, ни до свидания.       Хенрик старается игнорировать ощущение огромной чёрной дыры в груди и то, как от внезапной злости на себя и ситуацию, сводит скулы. Парень выходит в тёмный зал, освещаемый светом от включенного телевизора, совсем как выжатый лимон, а пальцы рук до сих пор немного немеют.       Когда все засыпают, немного поболтав, прежде чем окончательно затихнуть, Хенрик идёт в душ. Он знает, что Тарьяй не спит, а лишь ворочается с бока на бок, с отчаянием кутая себя в покрывало — это слышно.       Шум воды не мешает Холму услышать и то, как кто-то копошится в коридоре, а потом тихо закрывает за собой входную дверь. И Хенрик уверен, что ему почти так же невыносимо думать о противоречивости произошедшего. Хочется со всей силы разбить мокрое запотевшее стекло душевой кабинки и кричать, кричать и кричать, но он лишь присаживается, опираясь о кафельную стенку, и позволяет прохладной воде играть с его волосами и раз за разом ударять упругими каплями по красному пятну на ключице, словно специально, чтобы помнил.