Damn you eyes

      «Сам-то разобрался в том, что чувствуешь?»       Шум воды не способен заглушить эхо мыслей в голове Холма. Он прекрасно осознаёт, что уже давно чист, но продолжает в ступоре наблюдать за скоплением капелек на стекле и перебирать на губах горьковатую фильтрованную воду, стараясь не глотать её. Стараясь не думать так много. От мыслей уже голова трещит, а от воспоминаний невероятно тошнит, и это самое неприятное.       Последнее время Хенрик очень часто бывает в душе: иногда просто стоит под водой, изучает своё тело или что-нибудь напевает себе под нос, закрывая глаза и снова стараясь ни о чём не думать. Постоянное желание от чего-то отмыться уже немного надоедает, но вода успокаивает, расслабляет, а позже дарит крепкий сон, лишая надоедливых сновидений.       На днях начавшиеся съёмки сериала, приторможенные успешными дублями, которые снимаются практически с первого раза, из-за чего постоянно устраиваются перерывы, практически не выматывают, потому что тянутся теперь очень медленно; всё немного останавливается. Работа тоже сильно не напрягает, лишь даёт почувствовать лёгкую усталость, едва заметной болью растекающуюся по шее и спине. Фанатские улыбки, подарки и тепло, плюс постоянные шутки Марлона на съёмочной площадке определённо добавляют тепла в холодные ноябрьские дни, пропитанные запахом зимы.       Грядёт очередной съёмочный день, поэтому у Хенрика нет времени на то, чтобы слишком долго мыться, а потом не спеша позавтракать, не откладывая завтрак на рабочий обед.

***

      Кудри Марлона пышные, светятся от лучей солнца, падающих на них из окна. Парень разговаривает с Давидом, а Хенрик наблюдает за ними, пытаясь понять, что чувствует.       Только воспоминания о той боли в животе от смеха, что бывает вызван шутками этих двух; только дружеское.       И всё.       Ни покалывания в кончиках пальцев, ни лёгкого жара, ни желания строить из себя кого-то, кем ты не являешься, — ничего подобного в их присутствии Холм не чувствует. И рад, и не рад одновременно, что выяснил это.       В помещение входит Тарьяй, увлечённый телефоном, улыбается, что-то печатает, и Хенрик чувствует, что оторвать взгляд от подростка у него не получается. Не получается просто забить на его присутствие. Желание подкинуть колкое словечко в сторону Сандвика заставляет старшего парня закусить губу и начать нервничать, искать взглядом что-нибудь другое, на что можно обратить внимание, и не чувствовать себя критически, потому что ему либо просто слишком стыдно, либо слишком противно разговаривать с Тарьяй. Хенрик сдерживает желание со всей силы ударить по столешнице парты, по которой он сейчас едва слышно постукивает пальцами, и опять же этим привлечь внимание Тарьяй к себе, а также просто выпустить пар, потому что, как бы то ни было, не может та ночь остаться бесследно в памяти обоих. Надо поговорить, хоть он и не решил ещё, что он хочет сказать, потому что привык говорить только то, в чём уверен.       Сейчас он не уверен ни в чём.       В голове Холма теперь всё будто неразрывно связано с Тарьяй, но подросток снова старается выглядеть так, словно ничего и не произошло. Холм начинает замечать, что взгляд младшего парня в его сторону изменился, приобрёл нотки тревоги и, кажется, сожаления, поэтому он предпочитает и вовсе не глядеть старшему парню в глаза, при этом снова и снова проваливая свои очевидные намерения.

***

      Тарьяй без особого желания переодевается для съёмки их совместной с Хенриком сцены. Исак и Эвен с утра. Ну что за идиллия, которой не вышло у них двоих после первого раза. И не должно было. Спонтанность произошедшего и неправильность совершенного сводили с ума, а смотреть в глаза младшему парню не то чтобы не хотелось, просто стыдно было. Но сейчас Хенрик всё же задерживает свой взгляд на зелёных глазах коллеги после того, как попадается на том, что разглядывал его худощавую спину, и выдерживает взгляд намного дольше обычного, в итоге отвлекаясь на собственное отражение в зеркале и видимые, ещё не прошедшие засосы на своей шее.       Надеется, что никто не спросит о них, если кому-то вообще есть дело.       Парни молча выходят из гримёрной, направляясь на кухню, сниматься. Проходит ещё минут двадцать съёмки с Карлом и Юзефин, которые никак не разрядят атмосферу, как бы ни старались.       Мягкость губ Тарьяй стала Хенрику совсем знакомой, а ладонь уже машинально ложится на тонкую талию, чуть сжимая её под белоснежной футболкой.       — Только ты можешь знать, что ты чувствуешь, — тихо говорит Тарьяй-Исак, а Хенрик-Эвен чертовски с ним согласен. Андем, кажется, не вставляет пустых фраз, крайне умело работая со словами, умеющими вызвать мороз по коже. Гениальная женщина.       — И я не чувствовал ничего подобного когда-либо, — тихо отвечает Эвен-Хенрик, подходя слишком близко к младшему парню, и слышит бешено бьющиеся в унисон сердца — своё и Тарьяй. Фраза влияет на парня куда сильнее, чем он сам того ожидал. Она оказывается долгожданной исповедью, выдохом после чего-то тяжелого на душе, упавшим камнем куда-то в пятки, вместо бешено бьющегося сердца. Дышать становится легче, но ненадолго.       — И я, — кажется, тоже с выдохом, который тут же прерывается поцелуем, и к чертям катится всё спокойствие, поэтому Хенрику становится ещё труднее сдерживать себя от удара по какой-либо поверхности. Это не злость. Это отчаяние. Это прикосновения носа к носу, приятный знакомый запах, мягкие на ощупь золотистые локоны волос, пушок ресниц, широкие зрачки — это всё причины неустойчивой психики Холма последний месяц и его вспотевших ладошек, только так выдающих его.       Наверное, если бы не сцена с Габриеллой, лёгкие смешки и наигранный флирт, подкреплённый ванильными фразами о мужчине мечты, Хенрик бы точно сорвался и начал очень сильно психовать. Он так рад, что напряжённая тишина сейчас нарушена попсовой песней, а всё напряжение понемногу разряжается смехом, и знал бы только Тарьяй, как сильно он похож на своего Исака и как тяжко из-за этого приходится Хенрику. Не забыться, не отвлечься.

***

      Немного погодя, Юлие всё же сообщает о поездке в местный отель официально, теперь без намёков и неуверенности. Да, постельная сцена будет. Да, драма будет тоже.       Драма уже есть. Не хватает развязки. Но Юлие этого не знает.       После съёмок ещё одного отрывка с остальными парнями и долгих разговоров о предстоящей сцене, шуток, раздражающих Тарьяй настолько, что тот чуть ли не ссорится с друзьями, отличное настроение которых предотвращает перепалку, парни, несколько человек из съёмочной команды и Юлие снаряжаются ехать снимать в отель. Хенрик забегает к маме в кафе, забирая оттуда ещё одну кофту, а позже они там же снимают следующую сцену.       Вспоминая о разрешении Юлие импровизировать, Хенрик дышит на стекло и рисует на стекле сердечко, добавляя вовнутрь букву «i», которая напоминает ему не столько о персонаже Тарьяй, сколько о том, что им двоим уже на самом деле следует расставить все точки над i. И он решительно готов. Парень широко улыбается.       Юлие остаётся довольной импровизацией, а Тарьяй лишь улыбается и нервно сглатывает слюну, никак не комментируя.       Холм смеётся, когда слышит о песне, которую Юлие решила вставить перед и во время их постельной сцены.       Хенрик понимает, что идеальнее момента для разговора и не придумаешь, когда им с Тарьяй приходится подниматься на лифте наедине вслед за съёмочной группой с кучей аппаратуры, из-за веса которой они вдвоём теперь едут на отдельном лифте. Прохладно. Город кажется игрушечным с такой высоты, а окна немного потеют, когда Холм вздыхает на них и сразу переводит взгляд на коллегу.       Лифт немного трясёт, Тарьяй усиливает хватку за поручни, а Хенрик разглядывает его напряжённые руки, стараясь не пускать в мысли ненужное.       Ночь.       Духота.       Запах мужского одеколона.       Вздохи.       — Чёрт, — вырывается у Хенрика. Он легонько ударяет ладошкой по поручню и хватается за него, устремляя свой взгляд прямо в недовольные глаза коллеги, во взгляде которого читается немой вопрос. — Неужели ты такой маленький ублюдок, что тебе совсем плевать?       Правильно, Холм. Ты ведь так мечтал сделать всё ещё хуже? Теперь он точно тебе ничего не скажет.       Сандвик, до этого стоявший немного наклоняясь, распрямляется, облизывает губы и несколько секунд тратит на то, чтобы удивить старшего парня своей очередной непоколебимостью.       Неужели совсем пустота вместо сердца?       — Это было ошибкой, — стараясь унять дрожь в голосе, произносит Тарьяй, немного закатывая глаза, когда вновь чувствует тряску в лифте.       Как признаваться, что ошибся, переспав со взрослым парнем, так у него почти голос не дрожит, а лифта испугался?       Лифт прибывает на нужный этаж, и Тарьяй просто уходит, снова превращаясь в мальчишку, делающего вид, что Холм не знает его ближе, чем просто коллегу. И Хенрик ловит себя на мысли, что он в самом деле его не знает, и всё, что было между ними, — просто дурацкая ошибка.       Но их Исак и Эвен так не считают.       Улыбаются друг другу у стойки регистрации.       Целуются в лифте под очередную попсовую песню (Хенрик чувствует свободу действий и притягивает к себе коллегу как раз в тот момент, когда лифт снова немного трясёт, а младший парень едва заметно вздрагивает, но продолжает улыбаться).       Занимаются сексом на широкой кровати с удобным матрасом (и кто бы знал, что подготовка к этой сцене не столько стесняла парней, сколько вызывала в их памяти ненужные воспоминания, поэтому готовились они долго, так же мучительно долго касаясь друг друга, целуя и даже на секунду забывая, что они вообще на съёмках).       Тело Тарьяй кажется совсем тонким и лёгким, а бургеры, что они едят после постельной сцены, — вкусными, но от всего этого Холма непривычно подташнивает. Ну ещё бы: нарядить происходящее между актёрами в «химию между Исаком и Эвеном», создать идиллию из негатива, а потом ещё отснять постельную сцену, позволив парням пережить ту ночь заново. Ещё бы не подташнивало.       Как бы то ни было, Хенрику идеально удаётся сыграть молодого парня, страдающего от биполярного расстройства, а Тарьяй — человека, которого хоть что-то может беспокоить, как, например, самочувствие и поведение Эвена беспокоит Исака, принимающего ласки, но прекрасно понимающего, что что-то идёт не так.       Они лежат в кровати. Эвен поглаживает Исака, пока тот тихо отвечает на его вопросы.       Волосы Тарьяй мягкие, улыбка довольная, но всё это для Эвена, всё это — игра. Кроме зрачков и блеска в глазах после вопроса: «Ты знаешь, что единственный способ сохранить что-то навсегда — потерять это?». И что-то в этом есть, потому что глаза Тарьяй блестят ещё больше, а улыбка пропадает.       Или Хенрик снова путает это с игрой. Ну, конечно.       А потом начинается драма.       Холм ещё немного подыгрывает пару кадров, отвлекается на уютного Тарьяй в постели, называющего Эвена «деткой», раздевается совсем, стараясь не думать о десятке глаз, устремлённых на него, и уходит.       Далее Хенрик следит за всем уже в мониторы и вновь путает актёрскую игру Тарьяй с реальностью. Его тревога и больше блестящие глаза кажутся совсем реальными, не наигранными, молодой актёр просто не может так, но как бы Холм ни старался отвлечь себя от этого, он сам не переставал чувствовать себя отвратительно.       Исак узнаёт, что Эвен биполярен, а Тарьяй, кажется, на ура справляется со своей ролью, но только не с эмоциями, как и старший парень, наблюдающий за его игрой на экранах.       — Ты думаешь, он влюблён в тебя? Нет! — повышает голос Тереза.       А потом глаза Тарьяй слезятся, и он не в порядке так же, как и сам Исак. Это заметно. Это не наиграешь.       Младший парень продолжает вытирать слёзы даже после того, как камеры уже перестают снимать.       — Ты молодец, мальчик, — Юлие взволнованно потирает плечи Сандвика, пока тот пытается справиться с дыханием. — Поднимемся в номер, чтобы выпить тёплого чаю на дорогу? Вы идите, ребята, мы тут пересмотрим всё, соберёмся и тоже поднимемся.       Тарьяй кивает, молча направляясь в сторону отеля, слабо улыбаясь парням из съёмочной группы и Терезе, поздравляющих его с потрясающей актёрской игрой.       Холм идёт следом и снова оказывается с младшим парнем в одном лифте, но не решается выдавить поздравлений. Не говорит ничего и ничего не делает. Просто выдерживает отражающийся взгляд Сандвика в окне.       В номере совсем пусто, тепло. Свет по-прежнему приглушён.       Хенрик молча усаживается в плетёное кресло в номере, не отводя взгляд от младшего парня. Ему невероятно хочется изменить то, что между ними. Сделать теплее. Уютнее. Вся его сущность не способна выдержать столько неприятного напряжения.       Тарьяй снимает куртку, кидает её на кровать. Идёт в ванную, умывается, возвращаясь с влажными волосами, немного свисающими на лоб. Кончик носа его по-прежнему красноватый, а глаза такие же грустные, когда он встречает взгляд старшего парня.       — Я облажался, — тихо говорит он. — Не знаю, что на меня нашло. Наверное, виноват алкоголь? Я хочу… всё забыть.       Теперь всё выглядит так, как есть на самом деле: просто подросток, который ошибся и которому не всё равно. Как и Холму.       — Что ещё я должен сказать? Откуда мне знать, что говорить и как быть, если я никогда в своей жизни не чувствовал подобного?       Внутри у Холма всё переворачивается. Он поднимается с кресла, усиленно стараясь удержаться на ногах и остаться на месте.       — Я понимаю.       Тарьяй ухмылятеся.       — Сомневаюсь.       — Нет, правда. Я понимаю. Зачем только тебе нужно было делать вид, что это всё не так?       Сандвик шмыгает носом и присаживается на край кровати.       — Я же говорю, что ничего ты не понимаешь.       Парень утыкается в белоснежную подушку, которую положил себе на колени, и больше ничего не говорит, просто смотрит куда-то в темноту номера. Хенрик присаживается рядом.       — Я тут подумал, — начинает он, привлекая внимание Тарьяй, — мы ведь никогда даже и не пытались узнать друг друга ближе.       — Как же… — отвечает, немного погодя, младший парень и ухмыляется сквозь слезящиеся глаза.       Хенрик тоже улыбается, стараясь не сойти с нужной темы.       — Нет, нет. Я убеждён, что всё это делается совершенно не так, а мы просто два дурака.       — Да уж.       — Может, нам стоит прогуляться как-нибудь? — Хенрик видит, как Тарьяй немного хмурится. — Я имею в виду… как коллеги, чтобы… узнать друг друга ближе и больше ничего себе не придумывать. Это не обязательно, но, мне кажется, мы можем попробовать? М?       — Мы можем, — сиплым голосом отвечает Сандвик. — Только я всё равно не стану извиняться за то, что толкнул тебя.       Холм снова улыбается. Парни переглядываются.       — Но мы постараемся забыть всё? — спрашивает Хенрик.       — Да.       И старший парень почти чувствует уверенность в том, что он сможет справиться с воспоминаниями и чувствами, забыть которые не так уж и легко.       После тёплого вкусного чая и долгой дороги до школы парни прощаются.       Сначала жмут друг другу руку — коллеги же.       Потом они обнимаются. Просто потому, что хочется: Холм мечтает об этом с тех самых пор, как увидел в глазах Тарьяй слёзы, а младший парень незаметно греет свой нос за воротником куртки коллеги, наслаждаясь одеколоном и делая вид, что так получилось случайно.       Будто бы так и надо. Будто бы так и хотелось.       «Запутался. Окончательно запутался, а не разобрался».