Мы просто обязаны повторить это

Ленке-коленке, которая обещала мне свои трусы за это. Пригубив только что сваренный секретарём кофе, сморщился. Немного не то. Совершенно не то, к чему я успел привыкнуть за последнее время. Не то дешёвое дерьмо, которое покупает Эшер и с упорством мазохиста-самоучки варит мне во время завтрака, когда остаётся на ночь. И неизменно, раз за разом уделывает турку вместе с плитой, но попыток не оставляет. Равно как и приготовить – "замутить", как выражается он сам, – что-нибудь сложнее тостов. Да и те, откровенно говоря, были бы куда удачнее, если бы не приходилось маскировать опалённый до чёрной корки бок ложкой джема. Но нет, мы будем упорно бойкотировать стряпню домработницы, у которой, видите ли, слишком большие сиськи и "Эй, красотка, тебе не кажется, что нехорошо красть реквизит со съёмок? Как, это твой передник? А я-то думал, забыла переодеться на основной работе", и заказывать дрянь из круглосуточной доставки, курьер которой приезжает уже без уточнения адреса. Адреса, который, возможно, станет нашим общим. И даже страшно, страшно оттого, что эта мысль не кажется безумной. Отставляю маленькую чашечку в сторону и, стянув очки, тру переносицу в бессмысленной попытке разогнать скопившееся под пальцами болезненное ощущение. Слишком мало времени на сон, слишком много – на работу, а теперь ещё и на красавчика, за которым нужен глаз да глаз. Иногда я даже думаю, что уже староват для всего этого. Как там, кризис среднего возраста? Возвращаюсь к чашке и просто держу её, поставив на ладонь, наслаждаясь растекающимся по кисти теплом. Уже не обжигающе горячая, и всего глоток на донышке. Мысленно перебираю список запланированных встреч и, почти сразу же бросив это дело, тянусь к верхнему ящику стола, чтобы выудить ежедневник в чёрном кожаном переплёте и свериться с более достоверным списком. Всегда вернее то, что на бумаге, пусть и не столь многофункциональной, как навороченный гаджет или другие современные игрушки. Эш любит их. Таскается с мобильником последней модели, как с живым котёнком, и то и дело, задумавшись, поглаживает кончиками пальцев заднюю крышку с тиснённым на ней логотипом. И иногда, под наплывом сентиментальности, эта ушлая сучка кажется мне милой. Настолько милой, насколько это вообще возможно с такой хитрой рожей. Но что там у нас на сегодня? Пальцами прохожусь по плотным белым страницам, и указательный замирает на последней подчёркнутой строчке. Превосходно. Сегодня последний четверг месяца, а значит пришло время для ставшего уже традицией идиотского представления, именуемого в верхах не иначе как смотринами. Каждый новый квартал мой зам не отказывает себе в удовольствии выбора новой пассии из работников среднего звена. Менеджеры, архитекторы, проектировщики и даже PR-агенты. Всё одно: лишь бы ноги были длинные – у старого извращенца пунктик на кружевных чулках, – и чтобы представленный проект был достойным для демонстрации высшему руководству. Всё по накатанной: совет высшего руководства в конференц-зале, перепуганный докладчик с очередной идеей продвижения того или иного продукта и непосредственный вердикт. "Принято" – и ничего не подозревающий, окрылённый первым серьёзным достижением в карьере докладчик сам несёт свою попку в лапы Почти Самого Главного. Ресторан, перспективы, опутанные возможностями в расплывчатых формулировках, и вуаля – сморщенный хрен в упругой заднице. До следующего квартала, разумеется. И так по кругу. Маленькая забава, от участия в которой выигрывают обе стороны. Одна получает волшебный пинок по карьерной лестнице, а вторая не чувствует себя грузным мудаком с сальной залысиной и потными ладошками. "Отклонено" – и поиск временной подстилки откладывается до следующей конференции. Что это, извращённый перфекционизм или ещё какая дрянь, никого не интересует, главное, идёт на пользу компании, разросшейся до размеров сетевого монстра. Монстра, жрущего почти всё моё время и силы. Монстра, который и меня рано или поздно поглотит тоже. *** Овальный стол, проектор и вся необходимая техника, сдержанные бежевые стены, жалюзи на окнах и приглушённое освещение. Всё для того, чтобы ничто не отвлекало от презентации потенциально выгодного проекта. Всё для того, чтобы присутствующие на внутреннем собрании важных шишек могли оценить не только графики роста продукции и схемы расширения рынков сбыта, но и задницу засранца в неприлично обтягивающих бежевых брюках. Засранца, который, кажется, не боится ни бога, ни чёрта и держится так, как будто бы уже сидит в МОЁМ кресле и прикуривает МОЕЙ зажигалкой. И, в общем-то, всё так и есть, потому что мы частенько делаем это в кабинете, и после он, развалившись на моих коленях, положив на все правила противопожарной безопасности и моё мнение, вальяжно затягивается сигаретой, только что покинувшей пачку в моём кармане. Кулаки стиснуты так сильно, что печатка вгрызается в палец, а часы впиваются в кожу. Стиснуты под столешницей, чтобы дюжина лощёных ублюдков не заметила. Не заметила моего желания открутить ему башку, а после выебать в распахнутый задубевший рот. Вещает что-то о внутреннем рынке и отсвечивает зубами, поглядывая то на меня, то на Никсона, который кивает каждой его реплике и потирает ладони, то и дело одёргивая идеально отглаженные манжеты, цепляющиеся за запонки. И стоит лишь подумать, что он себе воображает, в каких только позах не раскладывает эту жадную до хорошего перепиха блядь, как градус зарождающейся в груди радости стремительно повышается. Просто держать себя в руках. Просто потерпеть ещё немного и уволить его к чертям. Вышвырнуть и запереть в своей квартире, отобрав всю одежду и средства связи. А стареющего ловеласа перекинуть в филиал компании где-нибудь на Аляске. Просто взять себя в руки, разжать пальцы и сделать глоток воды. Сосредоточиться на речи, а не на том, как он вертится и то и дело прогибается в пояснице. Рисуется, засранец. На исходе первого часа скидывает пиджак и закатывает рукава рубашки, ерошит приглаженные волосы и сразу становится моложе своего возраста, старательно косит под радостного дурачка-энтузиаста, только что пришедшего в отрасль. И я бы повёлся, как все за этим столом, если бы не трахал его и не знал, как хорошо он умеет притворяться. Менять роли. Заикаться от страха, плакать, изображая покорность, заискивающе лебезить, умоляя развязать его или вытащить гладкую, прекрасно севшую пробку. Дыхание перехватывает. Оборачивается через плечо, дарит мне косую, эфемерную ухмылку, и я понимаю, что всё он знает. Знает, почему и для чего его выбрали, знает, что меня потряхивает от накатившей ревности и желания сомкнуть пальцы на загорелой шее. Играешь с огнём, Эшер. Галстук кажется удавкой, да и ремень застёгнут слишком туго. Перевожу взгляд на вице-президента, откопавшего этот неогранённый бриллиант, и, кажется, он готов даже изменить своим правилам, и приглашение на деловой ужин молодой маркетолог получит в любом случае. Маркетолог, который явно ждёт, что вот-вот я прерву его и, пропесочив, с позором выгоню за двери. Но я продолжаю делать вид, что внимательно слушаю. Жду, когда он закончит, чтобы одобрить это, а уже вечером как следует его выпороть, предварительно привязав щиколотки к бёдрам. Возможно, небольшой вибратор, который прекрасно войдёт в него и останется неподвижным, зафиксированный эластичной тканью узкого белья. Да, он любит плавки, стринги, натирающие промежность. Любит, когда наказанием становится жёсткий секс с элементами лёгкого садизма и доминирования. Сейчас это недоразумение вдохновенно заливается о новых путях развития, и это настолько странно – видеть его не в роли голодной сучки, а работника компании, – что вызывает отторжение у организма. Не хочу, чтобы эти две его сущности смешивались, предпочитаю разграничивать их, пусть мы и трахаемся в офисе, я не становлюсь вовлечённым в его работу, не должен оценивать её, оставаясь непредвзятым, как сейчас. Не хочу, однозначно нет. Всё заканчивается намного быстрее, чем обычно, хотя бы потому, что этот обаятельный засранец прекрасно держится, не трясётся, как породистый чихуахуа на столе у ветеринара. Вовсе нет – он явно чувствует себя в своей тарелке, и когда заканчивает и оборачивается ко всем присутствующим и к Никсону в частности, тот только улыбается и разводит ладонями, быстро стреляет в меня взглядом и, получив короткий кивок в ответ, поздравляет удачливого парня с блестяще проделанной работой. Поднимается на ноги, хлопает его по плечу в знак одобрения, задерживает на нём руку, и вместе с тем как стол быстро пустеет, желание оторвать ему пальцы становится слишком уж осмысленным. Плечо, теперь поглаживает спину и, – вот оно, то самое – приглашает отметить первый серьёзный шаг по карьерной лестнице. Эшер, разумеется, соглашается, а после, извинившись, убегает, бросив напоследок, что так переволновался, что, если достопочтенные сэры позволят, он немедленно отравится никотином. Скрывается за дверью, прихватив пиджак, и я тоже вдруг ощущаю саднящую потребность наполнить лёгкие дымом. Потребность, которая почти выжирает мне желудок и забирается в кишки. – Ну, что скажешь, Гейб? Сегодня ты был даже молчаливее обычного, – обращается ко мне Никсон, когда последним поднимаюсь из своего кресла. В зале остались только мы вдвоём, и поэтому он может позволить себе маленькую фамильярность. Так и светится самодовольством, что я очень не к месту вспоминаю, когда последний раз использовал не нанятую физическую силу, а бил кому-то морду сам. – Проект или докладчик? – уточняю, одёрнув полы пиджака и прикидывая, на каком этаже мне искать этого самоуверенного наглеца, который без сомнения ждёт, когда я присоединюсь к нему. Вице-президент усмехается и отступает в сторону окна, поднимает жалюзи, и я замечаю, что его костюм не серый, а тёмно-фиолетовый. – Проект, разумеется. Докладчиком я займусь лично. Значит, лично? Молча огибаю стол, и уже на выходе из зала догоняет меня окликом: – Эй, Гейб, ты так и не сказал! Пожимаю плечами и выхожу в коридор. Какое у меня может быть мнение, если я не понял почти ни слова? Ни слова, кроме последней прозвучавшей в зале реплики. Я сам займусь им. Лично. *** – Знаешь, о чём я думал? Что ты мог бы трахнуть меня прямо на том столе. У всех на виду. Эта фраза – первое, что встречает меня, стоит только распахнуть дверь тесной курилки для младшего персонала. Встречает даже раньше выхлопа того дерьма, что он курит. Стоит, привалившись к дальней стене, и, должно быть, тянет уже вторую – только начал, едва кончик тлеет. Закрываю за собой дверь, щёлкая не запирающимся изнутри замком, и, шагнув к нему, хватаю за ослабленную петлю галстука, дёргаю на себя и наматываю на руку, затягивая узел. Вжимаю в стену и, выдернув сигарету из его пальцев, отбрасываю куда-то за своё плечо. – Слушай меня, дрянь. Слушай внимательно! Как только выйдешь отсюда, позвонишь и откажешься от ужина. Рыпнешься дёрнуть меня за яйца ещё раз, и я тебя вышвырну с такой характеристикой, что единственное, куда тебя возьмут, это обсасывать яйца на трассе. Предельно понятно? Смотрит на меня огромными глазами. Кажется, ещё немного – и вздрогнет, отводя взгляд и закусывая дрожащие губы, но… расширенные зрачки выдают. И пальцы, зацепившиеся за мой карман. – Ты когда включаешь босса, такой пиздец… – хрипло выдыхает мне в лицо и дёргается, чтобы поцеловать, но оттаскиваю назад за импровизированную удавку. – Не заслужил. – Как думаешь, если бы я вставил пробку, её было бы видно через брюки? Тут же живо представляю это: обтянутые брюками ягодицы и круглое основание пробки между ними, контуры которого тонкая ткань совершенно не скрывала бы, только загоняла бы глубже в растянутый зад при каждом движении бёдер. У всех на виду, у старины Никсона, который наверняка словил бы сердечный приступ, если бы знал, на что способна блядь, которую он никогда не трахнет. – Так как думаешь? – шепчет, снова привставая на носки, игнорируя впившийся в кожу шёлковый кусок ткани. – Я думаю, что сейчас ты встанешь на колени и откроешь свой грязный рот для того, что умеешь делать лучше всего. Выдыхает. Медлит, бросая беглый взгляд на дверь. – Нас могут увидеть. Пусть. Отвечаю нетерпеливым рывком и не особо сильным ударом по голени. На этот раз послушно падает вниз и спешно принимается расстёгивать ремень. – Всю эту неделю будешь получать только в рот. И только попробуй коснуться дырки. Дёргает собачку на молнии вниз, торопливо высвобождает член из-под ткани и, примерившись, жадно заглатывает почти на половину, принимается сосать, помогая себе рукой, придерживая пальцами резинку приспущенного нижнего белья, и едва ли не давится. Натягиваю галстук, вжимая лицом в свой пах. – Давай-ка без рук. Старайся лучше. Постанывает и сводит бёдра, явно хочет подрочить себе, но вместо этого стискивает своё колено. – Хороший мальчик. Поскуливает, оттягивая резинку пониже, ловит губами член, проходится языком по всему органу и лижет его основание, не касаясь мошонки, но ему явно хочется, и он тянется к ней пальцами, чтобы сжать в ладони… Рывок импровизированного поводка. Отдёргивает ладонь. – Я сказал без рук. Выдыхает и делает всё как надо. Быстро и ритмично, то и дело выпуская мокрый от слюны и смазки член изо рта, трется об него лицом, прижимается щекой и пытается лизнуть языком, кончиком водит и снова заглатывает. – Быстрее. Ускоряется и, поменяв угол, берёт глубже, пытаясь пропихнуть головку в горло, но буквально давится ей, и я, поморщившись, отдёргиваю его назад, второй рукой зарываясь в тёмные непослушные волосы. Принимаюсь сам трахать его, размеренно долбить, пользуя его горячий рот. Стонет, захлёбывается этими звуками, не успевает сглатывать слюну, и я додрачиваю сам. Додрачиваю над его распахнутым ртом, и тугая струя бьёт прямо на покрасневшие губы, растекается по подбородку, брызгает на скулы. Прекрасно. Я мог бы смотреть на это вечно. Прекрасно, как и то ощущение, с которым пустеют яйца. Сглатывает, проходится языком по губам, поднимает лицо и смотрит как обиженный ребёнок, у которого отняли любимую игрушку. – Ты должен… Нет, ты обязан меня трахнуть. Сейчас же. Игнорирую. Выпускаю из пальцев оставивший синий след на коже измусоленный галстук и отхожу привести одежду в порядок. Шарю по карманам и, не найдя ничего более подходящего, выдёргиваю маленький белый платок из нагрудного кармана и кидаю ему на колени. Осторожно обтирается, поднимается на ноги, и на красивом лице проскакивает отголосок, тень сомнения. – А если бы я поехал с ним, тогда что? Усмехаюсь, не ведясь на столь примитивную подначку. Отвечаю спокойно, словно не я только что кончил ему в рот в прокуренной комнатушке. – Я бы не стал трахать тебя в отместку. Звонить больше тоже бы не стал. Ожидал другого ответа и, должно быть, уже хотел выдать заготовленную на этот случай пошлость, но затыкается, так и не распахнув рот. – Окей, большой босс… А?.. Поправляю часы на запястье и одёргиваю лацканы пиджака, проверяю ширинку и ремень. Не хватало ещё попасть в идиотскую ситуацию. Нахлынувший было порыв ослаб вместе с оргазмом, и сейчас градус кипения существенно снизился. Настолько существенно, что привычная маска невозмутимости легко налезает назад. – Что? – Ну, я… – Встречает мой взгляд и, осёкшись, тут же меняет тему, деловито коснувшись указательным пальцем уголка рта и стерев с него невидимую миру каплю, прикусывает ноготь. – Мы заедем за кофе вечером? Усмехаюсь, верно угадывая направление его мыслей. Мы. Вместе. Заедем. Что же, с этим я могу иметь дело. Но кошмарный дешёвый кофе… – Даже не думай об этом.