Всё идёт вперёд и вперёд

Всё идет вперёд и вперёд, ничто не погибает. Умереть — это вовсе не то, что ты думал, но лучше. Уолт Уитмен «Листья травы» Все знали, что Рассел и Финн вообще не должны были оказаться на передовой. С их-то семейными связями, они могли преспокойно пересидеть всю войну где-нибудь за конторским столом, в целости и сохранности. Но они были тут, со всеми остальными, в грязи, уворачиваясь от пуль… Их чаще видели вместе, чем по отдельности, а случайно ли так получалось, или они нарочно искали друг дружку, в конце концов, было вовсе и неважно. И они всегда были очень заметны. Рассел, конечно, выделялся, просто как белая ворона. Все знали, кто он и как выглядит. Ходили слухи, что он невероятно умён — в конце концов, отец-то его был гением, и в этом случае яблочко от яблони упало недалеко. Даже высокие чины с ним советовались… хотя с передовой вот его не убирали. Может, он сам не хотел. А ещё он однозначно был самым высоким в полку. Долговязый просто до нелепости — и именно по росту его, в основном, и запоминали. «О, — сказали бы вам, если вы спросили, — ну он же был такой длинный, понимаете…» И вот этот рост, в сочетании с ярко-рыжими волосами — ну да, он был ярчайше-рыжим, когда не был вымазан грязью — так сильно его и выделяли среди прочих. Надо сказать, он даже привык как-то слегка сутулиться, словно стесняясь того, как много места занимает. Но он никогда не сутулился, когда рядом был Финн, уж на что последний-то был далеко не высок. Правда, иногда Финн поворачивался к нему и яростно требовал: «Пригнись, ну пригнись же! Думаешь, я хочу, чтоб ты рядом со мной получил пулю в голову?!» Такие дурные шутки были совершенно в манере Финна. С одной стороны, это было не особенно приятно, а с другой — в окопах в те дни процветал чёрный юмор, и, в общем-то, никто и не возражал. Уж Рассел-то точно нет. Но перейдём к Финну. Что ж, в то время как Рассел был таким выдающимся — и умом, и телом — Финн был словно крепкий пенистый эль. Небольшой и проворный, нетерпеливый и непоседливый. Импульсивный. Прекрасный лидер, ужасный стратег. Он был светлокож — да все в те дни были бледными, словно грибы — а волосы у него были тёмными, и он всегда что-то носил на голове. Ещё он всегда таскал с собой кучу ненужных металлических штуковин — у него было, по крайней мере, четверо карманных часов! — и всяких золотых безделушек, случайно к нему попавших. Ребята обычно шутили, что, если что-то дзинькает — капитан тут как тут. Его прозвали Сорокой. Зубоскалили, что он бы в волосы себе вплёл все эти цацки, если б мог. Как бы там ни было, были они не разлей вода. Честно говоря, казалось, что Финн благодаря Расселу думает, а Рассел благодаря Финну смеётся… И всем было ясно, как они друг дружке подходят. Всем, кроме их семей. Особенно отцов, которые — так уж случилось — были заклятыми врагами. Разве не забавно? Ибо те тоже были братьями, но об этом чуть позже. Финн и Рассел были родичами друг другу каким-то очень хитрым манером, как это бывает в некоторых семьях, запутанным и сбивающим с толку всех, кроме посвящённых. Их дед — королевских, между прочим, кровей! — был женат на прекраснейшей леди в мире, да ещё и на редкость талантливой вышивальщице и художнице. И жили они очень счастливо… какое-то время, пока не родился их первый и единственный сын. И в леди что-то переменилось, что-то сломалось — и она стала грустна и больна. И умерла, оставив мужа и сына в невыразимой скорби. Сын этот, как вы поняли, и был отцом Рассела, тем самым мальчиком-гением. Благословлённым, как говорили, божественным вдохновением и неукротимым нравом — что выяснилось позднее. Вдовец был опечален своей долей — а кто не был бы опечален! — был так одинок и так молод, так жаждал любви и детей… Что ж, одиночество его долго и не продлилось. Весной ровно того года, как жена умерла, наш вдовец прогуливался в лесу и наткнулся на милую картину: прекрасная девушка, в венке из цветов на золотых волосах… по плечам её будто разлилось солнце. Она сидела одна и напевала себе под нос песенку. И увидев её, он был покорён. Любовь с первого взгляда, как гласит история. Поженились они той же осенью, поразив всех. Да, скандал был ошеломляющий, годами потом только о нём и говорили. Можно подумать, он был первым вдовцом, кто женился повторно! Ну, среди людей его класса он и вправду был первым… Мальчик же воспринял женитьбу как преступление, неуважение к его покойной матери и во всём обвинил свою новую мачеху… и детей, что у неё родились. Отца своего притом он считал непорочным, и они продолжали крепко любить друг друга, несмотря ни на что. И отец не желал слышать ни единого дурного слова о своём первенце. Может статься, из чувства вины перед ним. А пропасть в семье всё ширилась, год за годом, и вот дети выросли, и у них появились уже дети собственные. Рассел и Финн, пока не выросли, даже не встречались ни разу. Но невероятное совпадение их свело: два кузена в одном и том же купе, в одном поезде, едут в один университет. Они разговорились — и, к взаимному удивлению, обнаружили, как же много у них общего… включая их деда. Но в первую очередь они были друзьями, и уж потом кузенами. К огромному разочарованию обоих отцов. Любая вражда бы перегорела, если б обе стороны отказались от битвы. Не то чтобы младшие братья и сестры наших героев имели какие-то трудности в этом вопросе. Но, пусть противоборство и взаимные тычки между их семьями и вошли в привычку, старшие внуки нашли общий язык. И на какое-то время воцарился мир. А когда началась война, оба ей даже обрадовались: она принесла возможность уйти от семейных склок и стать частью чего-то, куда более грандиозного… Они были ещё так молоды и так мало знали о мире. *** Финн услышал Лори задолго до того, как увидел. Ошибиться было невозможно, даже в темноте их блиндажа на Клауди-Лэйк-Лейн, освещённого лишь одной лампой. Голос этот не узнать было нельзя: пусть сейчас он и звучал приглушённо, но был таким же глубоким и золотым, как всегда. Лори был певцом высшего класса. И в придачу поэтом. Финн просунул голову между полотнищами брезента и увидел, что внутри никого, кроме Рассела и Лори; ну и ещё там был сержант Хорнер — свернувшись калачиком, спал в углу. Бочком, как можно тише, чтобы не разбудить Хорнера, он стал пробираться в укрытие… и врезался в раскладушку, стоявшую совсем не на своём месте — и тут же грохнулся головой вниз… ну или, как вышло на деле, на Рассела, на которого, чаще всего, и натыкался, со свойственной ему грацией. — Растяпа ты, растяпа, — пожурил тот, сильными руками оттолкнув его. Финн скорчил гримасу и распрямился. — Кое-кто передвинул мою раскладушку! — прошипел он, не упустив из виду, как братья обменялись широкими ухмылками. И уселся рядом с Расселом, плюхнувшись нарочито шумно. Хорнер пошевелился во сне, но не проснулся. Рассел снова повернулся к Лори. — Ну, как оно? Не слишком там занят, строча свои стишата, чтобы успевать проверять, как дела у младших братцев, а? Лори поморщился и пробормотал себе под нос что-то о том, что не он один отлынивает от своего долга. Безмятежное лицо Рассела было ему достаточно красноречивым ответом. Финн, находивший это постоянное напряжение между братьями Рассела воистину утомительным, предпочёл спросить Лори о стихах: — Есть шансы, что их опубликуют? — Я не нуждаюсь в публикации для подтверждения качества моего творчества, — надменно взглянул на него Лори и оскорблённо фыркнул. — Особенно, если сравнить его со всей этой невообразимой патриотической чушью, которую как раз публикуют! Ни крупицы правды, ни красоты! Даже бумаги не стоят, на которой их печатают! — Так их отклонили… Лори вздохнул, очень мелодично. — Даже последний… — Погоди-ка! Финн, после минуты напряжённых поисков, с тихим триумфальным возгласом выудил из кучи мусора наполовину опорожнённую бутылку виски. Рассел принялся искать хотя бы относительно чистые чашки. И вот они уселись и какое-то время просто тихо пили, и наконец Рассел заговорил: — Твоё здоровье, братишка! Пусть сейчас твои стихи и не читают, за ними будущее! Твоя поэзия хороша, в ней свежий взгляд, так что, думаю, к ней привыкнут. — А ещё лучше будет, если тебя убьют! — добавил Финн. Лори поперхнулся. — Лучше? С чего бы? — Да потому что это романтично, конечно же! — Финн взмахнул рукой. — Трагический молодой поэт, ясноглазый и такой многообещающий, он писал свои стихи в разгар величайшего конфликта, что когда-либо видело человечество, — и вот случайная пуля… Или разорвавшийся снаряд — что менее живописно, но всё равно неплохо. И грядущие поколения будут вздыхать по тебе долгие годы. — Предпочёл бы избежать бессмертия такого рода. — Пф-ф-ф. Что ты тогда за художник! — Финн, — заметил Рассел, — я бы хотел, чтобы ты не приговаривал моего младшего брата к преждевременной смерти. Я его очень люблю. — О, да просто Лори воспринимает всё слишком серьёзно! — беззаботно откликнулся Финн. — Как и все вы! — А вот ты недостаточно серьёзен. — Неужели? — Финн одарил обоих взглядом, в котором читалась и хулиганская насмешка, и ехидство. Усталый вздох, и Рассел сжал губы: — Именно! И то, что ты так нелепо смотришь на меня, точно меня не переубедит! — Да как я на тебя смотрю? У меня просто лицо такое! — Финн… Лори кашлянул в ладони. Его брат с кузеном всегда такими были. Всегда так кружили друг вокруг друга, танцевали, наступая друг другу на пятки, и всегда куда больше были озабочены тем, чтоб произвести впечатление друг на друга, чем… чем всем остальным в мире. Это очень, очень раздражало. Особенно того, кто привык быть в центре всеобщего внимания — а Лори привык. И потому, вместо того, чтобы продолжить свой рассказ — о его товарище лейтенанте, который всегда разглагольствовал об английской мифологии — что бы это ни значило — и который всегда зеленел, когда упоминали кельтов, он перешёл к теме, более злободневной: — Ты сказал ему о своём переводе? — Лори просто хотел положить уже конец этой игривой грызне. Финн застыл, вмиг утратив всю оживлённость. Рассел поморщился. Плохая игра, братишка. — О, так понимаю, не сказал? Пора уходить. И да, Лори, может, и был поэтом, но даже самые витающие в облаках и самовлюблённые поэты чувствуют, когда пора бежать от бомбы замедленного действия, которая сейчас взорвётся. А у Лори всегда был очень сильный инстинкт самосохранения. У всех его братьев. Ну, во всяком случае, у большинства. *** Хорнеру тоже было пора — настала его очередь идти в дозор. Он заразительно и с явным удовлетворением зевнул. Орудия с вражеской стороны почти всю ночь молчали, что было редкостью. Он лихо козырнул и уже собрался выходить… успев заметить, что оба офицера в блиндаже церемонились друг с другом даже меньше обычного. — Удачи, сержант, — сказали они синхронно — а это всегда было тревожным знаком. — Э-эм… спасибо, господа, — Хорнер поторопился сбежать. Первым заговорил Финн, он всегда настойчиво был первым во всём. — Надеюсь, что ты собирался мне сообщить хотя бы за какое-то время до отъезда. Рассел вздохнул и придвинулся к Финну, и тот тут же спросил: — Ох, Расс, это всё твой отец, да? — Да… — Он всё же нашёл способ тебя заполучить. — Всё не так! — Да ну конечно, как всегда! Это просто… — Финн сжал кулаки, — ты должен быть хорошим сыном, а? Что может с этим соревноваться! Они сидели так близко, что можно было коснуться друг друга рукой — и Финн коснулся, он ведь всегда на всё решался первым, ну и Рассел позволил ему, потому что так уж у них было заведено. Тихо и с состраданием Финн сказал: — Так ты никогда не будешь принадлежать себе, хороший ты мой человек. Во рту у Рассела пересохло, но он наклонился к нему и сказал: — Ты намного лучше меня. Финн вздёрнул брови вверх. — Да мой отец вечно жалуется, что я избалованный и непослушный! Губы Рассела оказались совсем близко к уху Финна, и он прошептал: — Не все мы можем позволить себе роскошь непослушания… — Нет… — выдохнул Финн, и его ладони сжались на груди Рассела. Иногда проще сдаться. *** — Фу, слезь с меня. Рассел проснулся от привычной тяжести на груди — и отпихнул её, за что тут же получил в лицо грязными волосами, и кое-кто ещё уткнулся в него и грязной кожей. — Финн, отстань от меня, ты что делаешь?! Ничуть не смутившись, Финн мотнул головой: — Запоминаю тебя. — Запоминаешь меня? — Угу. Волосы. — Немытые. И хватит тянуть! — Кожа. — Тоже немытая. — Глаза. — Закрытые. — Нос. — Финн, ну хватит уже. — Рот… ай! Ладно, ладно! — Финн, смеясь, отстранился. — Уверен: ниже шеи и нету ничего, что стоит помнить! — Неужели?.. Темнота и сдавленный всхлип. — Я же просто обязан убедиться, что ты запомнишь меня всего… — и если у Рассела и сбилось дыхание, то самую чуточку. *** Прошёл год. Война продолжалась, конца ей не было видно. Финн, который всегда был в переписке ужасен, отписывался, лишь пережив очередное сражение. Письма Рассела были более регулярными, хотя он очень аккуратно избегал упоминаний о том, где он и зачем. Писал он, подозревая, что Финн вообще не читает его посланий по сути. Ведь в ответных письмах Финна никогда не упоминалось ничего из того, о чём писал Рассел. Не то чтобы это было важно… Если бы Рассел хотел узнать, как там Финн, он мог бы это и так достаточно легко сделать. Газеты были полны сообщениями о его подвигах. Отважный, храбрец, герой. Финн всегда бросался в глаза своим героизмом. В одной статье даже была его фотография. Кто-то взял на себя труд придать ему представительный вид. У него, конечно, забрали карманные часы и другие блестяшки и даже одели в новую форму. Голова его была непокрыта, и ветер развевал причудливыми волнами тёмные волосы. Он стоял немного неловко, засунув руки в карманы, лицо его слегка было размыто — он же никогда не мог сохранять спокойствие достаточно, чтоб получилось хорошее фото — но выражение лица было очень легко разобрать. Глаза его сияли, и он так широко улыбался, что, казалось, он беззвучно хохочет. Рассел вырезал фотографию и всегда носил при себе. *** Финн столкнулся с Лори на перекрёстке двух улиц в Лондоне — самое подходящее место для встречи из всех возможных. Он был в увольнительной, и пытался в последнюю минутку поискать подарок для Эдит, единственной правнучки в клане, уже понимавшей радость Рождества. Ещё одну куклу? Он в лёгком ступоре изучал содержание сумки с покупками. И поначалу даже не услышал, как кто-то зовёт его по имени — хотя крик с другой стороны улицы был достаточно громким. — Финн! Финн! — кричал Лори, спеша к нему. За ним следовал хмурый юноша — ещё один его кузен, Мортимер, четвёртый сын дяди… или пятый? — и он, казалось, был в ужасе от мысли заговорить на улице со сводным кузеном. Финн стрельнул в него взглядом. Похоже, тот был уже староват для леденцов — прекрасно, им с Эдит больше достанется. — Как дела, Лори? Морт? — Не очень, боюсь… — невесело и со значением отозвался Лори. А Мортимер нахмурился. — Наш отец умер. — Господи! Соболезную! Как это случилось? — Это секрет! — возмущённо воскликнул Мортимер. Лори успокаивающе махнул ему и устало сказал: — На самом деле, никто точно не знает. Был взрыв. От него мало что осталось, чтобы установить причину. — Если б дедушка был жив, его сердце точно разорвалось бы, — машинально произнёс Финн. Он склонил голову, размышляя, почему же Лори ему сообщил об этом. Его собственный отец, конечно, будет поражён, если ещё не знает этой новости. Прожить всю свою жизнь, посвятив себя борьбе с чем-то — с кем-то… что будет с вами, когда преграда сама устранится? Интересно, что же теперь будет делать отец? Некого будет ругать. Не с кем себя сравнивать. Некого ненавидеть. Или тайно любить, в самой глубине своего сердца… — Как Рассел справляется с этим? Он мне уже три месяца не писал. Не то чтобы я переживал. Так уж сильно. Лори весь сжался, а Мортимер опустил взгляд. — Боюсь, мы не знаем, где он и что с ним… — медленно проговорил Лори, а Морт быстро добавил: — Пропал во время операции. Что значит: всё равно что мёртв… Финн, до этого ёрзавший и переминавшийся с ноги на ногу, неподвижно застыл. — Ясно… И ему было ясно. *** Когда-то он смертельно боялся выдать хоть каплю драгоценных сведений, чтоб не предать товарищей и не обречь их на долю, которая досталась ему. Но захватившие его не очень-то были заинтересованы в этих секретах… куда меньше, чем в его муках, и даже это уже им прискучило. После каждой новой пытки, ломающей, выкручивающей, уродующей его тело, он — когда ум его был достаточно ясным — задавался вопросом, почему же он ещё жив. Но, видимо, смерть была привилегией, в которой ему было отказано. Не было ничего, кроме боли. Никакой реальности вне её не существовало. Как-то к нему пришли и сказали: — Пришла пора покинуть эту душную камеру. Теперь насладишься свежим воздухом! — Что ж… — откликнулся он, хриплым от долгого молчания голосом, в лёгких свистело, — всё равно мне нечем заняться. *** Это было невероятно, конечно. Никто не поверил бы. Лютовала зима, скалы вокруг были голыми и покрытыми кровью. Рассел всё бормотал и бормотал ему на ухо: — Ты, идиот, чёртов идиот, зачем ты пришёл, почему не убил меня там, когда я просил, какой ты дурак, а теперь убьют нас обоих… Финн подумал, слишком ли бестактно сейчас будет засунуть ему в рот кляп… Рассел истекал кровью… слишком уж быстро, всё дело было в отрубленной правой кисти. Конечно, он наложил жгут, но теперь казалось, что этого пугающе мало. А Рассел всё болтал, да откуда у него только силы были! — Финн, выслушай ты меня! Мы в центре вражеской территории! Нас уже засекли, нас скоро возьмут. Если ты сейчас же уйдёшь, я смогу их задержать… Да ты меня не слушаешь! — Слушаю. — Финн, да ради всего святого, хоть один раз в своей жалкой жизни подумай немножко! Не умирай! Не умирай ради меня! Финн прижался лбом ко лбу Рассела. Он задыхался, и в морозном воздухе его выдохи превращались в пар. — Прежде чем умру — увижу тебя в безопасности, я тебе обещаю! — Ты не можешь… — слова превратились в рыдание. Финн замер и весь напрягся. Рассел услышал над головой рокот аэроплана, всё ближе и ближе. «Нас нашли», — метнулась паническая мысль. — «Орёл»! — вскричал Финн. О чём он? — Прыгаем! Давай! — Финн! *** Очнулся он в белоснежной больничной палате. Врач, седовласый мужчина в очках, казалось, был очень смущён неожиданной болтовнёй Рассела на немецком, и сверился с его картой, прежде чем позвать медсестру. Внезапно у него закружилась голова, и он поднял правую руку к виску — и тут же замер, уставившись на кисть своей правой руки. Её не было — лишь перебинтованная у запястья культя. Что было дальше, он не запомнил. *** Он обнаружил, что пристально смотрит на Финна — а тот, в свою очередь, таращился на него. Финн наклонился ближе, и Рассел инстинктивно тоже придвинулся ближе. И Финн первым — как и всегда! — раскрыл рот: — Прости меня за руку, — собственные руки он стиснул у себя на коленях и упорно мучал и рвал свою фуражку. Рассел издал хрип — на самом деле, то был неудавшийся смешок. — Что? Да перестань! Что-то в лице Финна дрогнуло. «Он не верит мне, — в испуге подумал Рассел. — Думает, что я лгу, чтоб пощадить его чувства.» Тогда он попытался пояснить: — То, что ты сделал… — он не мог говорить, и Финн потянулся к нему, но Рассел отшатнулся: он должен был говорить. — То, что ты сделал — это просто невероятно. Никто другой никогда бы не сделал такого. Ни для меня, ни для кого бы то ни было. Финн решительно мотнул головой. — Ты бы сделал для меня то же самое! — он сказал это с такой уверенностью, что в животе у Рассела что-то перевернулось. Но тут по коридору процокали каблучки, и Финн поспешно вскочил на ноги и выпалил: — Только не говори сёстрам, что я тут был! Мне запретили появляться на вашем этаже! В горле у Рассела было слишком сухо, так что в ответ он смог только прошептать: — Не буду… — и добавил, чувствуя себя жалким: — Ты же вернёшься? Финн метнулся обратно и быстро поцеловал Рассела в щёку: — Даже не сомневайся! *** Он старался не сомневаться. Да как бы он мог? И правда… хотя бы во что-то ему нужно было верить, в конце-то концов. Он знал: сомнения имеют привычку выползать, нежеланные, неожиданные, во тьме ночи, когда он один-одинёшенек и окружён лишь шумами ночного госпиталя. Если сравнивать с потерями окружающих его больных, его собственная утрата была не так уж и велика. Он мог передвигаться — ну или сможет, уже очень скоро. Он мог видеть. Разум его был хоть и измучен, но ясен. Ему так повезло. Все так говорили. Он всё это знал. Но это не помогало. Если б только он мог себя видеть… отросшие волосы цвета соломы, ноющие суставы, сломанный и неверно сросшийся нос. Тощее тело, покрытое шрамами. Потухшие серые глаза. Он даже и не думал, что так тщеславен. Но… когда он родился, родители назвали его красивым. Он и чувствовал себя красивым... когда-то. Но относился к этому так небрежно, как к безделушке, как к чему-то, совсем не ценному. Но теперь, когда красота ушла… А Финн опять убегал, так же быстро, как и примчался. — Я кое-чем обязан отцу… он сделал так, что теперь я не попаду под трибунал… — он беспомощно пожал плечами, и Рассел задумался, насколько всё это серьёзно. Говорить об этом было трудно. Конечно, дядя, с его-то финансовыми возможностями, воспользовался бы чем угодно, чтобы вернуть блудного сына и наследника под крыло. — Знаю, знаю и не хочу быть обузой… — Никогда не говори так!!! — в тоне Финна явно слышался гнев. — Финн… — Рассел опустил взгляд. Финн, не слушая, затряс головой. Сдвинул брови и кусал губы. «Он не переменился, — подумал Рассел. — Что бы ни случилось, он остаётся всё тем же. Постоянная величина.» — Финн… — он попытался ещё раз, протянул руку… и правая рука его упала, но Финн взял её в свои. И они смотрели друг на друга. — Рассел, любовь моя, выслушай ты меня! Ты поправишься! Вернёшься в Англию, разберёшься с делами отца — будешь делать то, что захочешь. И никто тебе не запретит! А когда кончится война — я приеду к тебе, и мы будем вместе. Рассел закрыл глаза. — Как ты можешь быть так уверен? — Потому что я знаю! Потому что люблю тебя! Потому что так всё и будет! — Порочная логика! — Нет! — Финн улыбнулся и покачал головой. Рассел открыл глаза и стрельнул в Финна взглядом. — Всё будет, как ты сказал? Потому что ты так приказал? — Да. Потому что я так приказал. И он притянул Финна к себе, глаза его засияли. И он вновь стал прекрасным — для Финна. *** Новости добрались не сразу. Прошли месяцы. Сменились, одно за другим, времена года. И вот война закончилась. Он даже не слышал об этом, погребённый в старом особняке, продуваемом всеми ветрами северной Англии… в доме его отца. Младшим братьям он позволил уехать в Лондон, так что новости доходили до него медленно и, по большей части, касались затянувшейся тяжбы с Элвином Тинголом. Не то чтобы они остались совсем без средств — честно говоря, до этого было далеко — но их состояние изрядно оскудело после того, как было похищено самое секретное отцовское изобретение. И конечно же, братья поклялись вернуть обратно украденные предметы, но, как назло, те всегда оставались вне досягаемости. Дьявольские штуки, надо сказать… Рассел с самого раннего детства не видел отца не поглощённым работой полностью и целиком, а его младшим братьям далеко не так повезло, как ему... Но обещание остается обещанием, а клятва — куда сильнее простого обещания. Он и сам уже собирался поехать в Лондон, чтобы кое-что прояснить. Он готовился к битве, и не самого приятного толка. Между тем, они с Лори много дней посвятили восстановлению дома, заброшенного многие годы, и он опять стал пригоден для жизни. Расположен он был очень уединённо, спрятан от всего мира — это больше всего подходило их родителям, творческим натурам. Лори шутил, что это всё равно что жить на луне. И когда сизый туман разливался по тёмным холмам, укрывая болота, как мантией, а небо казалось избитым до кровоподтёков — Рассел не мог не согласиться. Почтальон доходил до них очень долго — если вообще приходил — совершая долгое трудное путешествие по болотам и вверх по тропинке, к старому особняку, угнездившемуся на полпути в гору. …Письмо лежало на полированной деревянной столешнице, служившей им обеденным столом. Близился вечер, обеденное время давно миновало. Лори вернулся к себе в кабинет, чтобы в одиночестве сочинять свои вирши, и Рассел был совсем один. Письмо было подписано кривоватым неразборчивым почерком Терренса, младшего брата Финна — и адресовано лично Расселу. Оно было совсем коротким — один абзац. Финн погиб. Погиб совсем незадолго до конца войны. Сделал что-то страшно глупое и страшно героическое — и попал в окружение, так что удача наконец его всё-таки оставила. Не осталось даже тела. Ну, или слишком много тела осталось, разбросанным по полям Франции. Нашли его карманные часы, а может быть, и не его… но их отослали его матери, домой. Вот оно. Удар нанесён. Теперь-то я точно умру. Но это случилось ещё очень, очень нескоро.