Обитель тутового шелкопряда после полуночи

Ни цепей, не стражи, ни суда, ни обвинений. Ничего. Я проснулась в один прекрасный день в маленькой комнате, где-то глубоко под землёй. «Так надо», — сказали мне. «Ну раз надо, тогда ладно», — смирилась я. Сюда не проникал солнечный свет. Только лишь свет керосиновой лампы помогал моим глазам не атрофироваться за ненужностью. Тут было сыро, и я слышала стук капель воды о каменный пол. Ну, спасибо хотя бы на том, что крыс тут нет! Хотя с ними наверное было бы не так уныло и одиноко. Я просила выпустить меня отсюда, но мой похититель никогда не показывался видимо был глухонемым. Маленькая калиточка в нижней половине железной двери открывалась, и вот уже на пороге оказалась еда и вода в металлической посуде. Кормили меня не часто, но сытно. Это было не слишком похоже на то пленение, о котором я слышала из уст слепых старцев, побывавших на войнах прошлых лет, но всё же это было оно. Может потому что я была обычной молодой девушкой, а может ещё по какой-либо неведомой мне причине, вся эта мрачная и безвыходная ситуация жутко давила на меня. Возможно я уже схожу с ума и просто не замечаю этого, я не знаю! Откуда же мне знать… Я просто девушка. Если так задуматься, то кто мог желать мне зла? Бродячий цирк, в котором я жила, был одной большой семьёй. Мы редко с кем враждовали, мы несли людям радость и просто зарабатывали на жизнь. Если бы на нас пожаловались властям, то городская полиция могла вмиг прикрыть нас, а потому у нас никогда не было своей точки зрения на какую-либо насущную проблему и на какой-либо конфликт. Так сказал мне дядюшка Бартоломей, когда я ещё ребёнком сбежала с бродячим цирком из родного города. Всё детство я стирала, шила, гладила, ходила за покупками и делала всё, что могло потребоваться, лишь бы меня не прогоняла эта важная, как мне тогда казалось, община. Параллельно меня учили акробатике, эквилибристике и жонглированию предметами, потому что не вечно же мне цирковой золушкой быть. Было так весело и так интересно! Да, жизнь наша бедна, но полна приключений и веселья. Поэтому в первый день своего заключения я посмеялась, потому как решила, что это просто хитроумная шутка от тех братьев-карликов. Но с каждым днём я всё больше и больше понимаю, что дело тут нечисто, а весёлым мне это кажется всё меньше и меньше. Моим другом в этом необъяснённом мне никем заключении была только бабочка тутового шелкопряда, которая появлялась тут иногда невесть откуда. Может, это была не одна бабочка, а каждый раз другая, я не знаю, но все мои попытки найти дыру в стене, откуда они прилетают сюда, были безуспешными. Шелкопряд был вроде призрака, с которым я могла общаться, чтобы не поехала окончательно крыша. Он успокаивал меня. Открылась в очередной раз дверца для еды, и я, сидящая на мешке с соломой с коленями у подбородка, выкрикнула: — Эй! Я просто даю представления в бродячем цирке. Я никому не сделала ничего плохого… Так за что я тут? Дверца оставалась открытой, но стражник за ней, казалось, застыл на месте. Он думает, что ответить, или боится вступить со мной в диалог? — Пожалуйста, скажи мне. Я хочу хотя бы знать, кто написал на меня донос. Если Вы из инквизиции, то я не была уличена в ереси или же в ведовстве. Просто… Я просто не понимаю, за что. За дверью послышалось подобие тяжёлого вздоха. В отверстие в двери просунулась рука и поставила миску и чарку. Но человек не думал уходить, дверца для питания заключённых была всё ещё открыта. Я подошла к еде и села на пол, будто дожидаясь его ответа. — Скоро. Скоро мы с тобой поговорим, и ты узнаешь больше. Но не сейчас. — Что мне делать? — Жди. — донеслось из-за двери и окошко кормёжки закрылось. Послышались удаляющиеся прочь от моей темницы шаги, и я уныло взяла миску с едой.