День Памяти

      Вокруг было темно. По-настоящему темно. По-настоящему так, что ни одна дарка, ни одно это лохматое существо, отдаленно похожее на кота и белку одновременно, в этой тьме хвоста не увидело бы своего, что говорить о человеке, по сути своей, слепом во тьме. В первые мгновения могло бы показаться, что «непроглядная» везде: ни одной щели не оставила, ни один угол без её ведома не освящался. Пространство, в котором рассеивалась, или возможно наоборот уплотнялась, тьма не давило, не вызывало ощущения паники, в нем можно было спокойно увидеть всё, но, к разумению, конечно не всем. Не было здесь и посторонних звуков. Комната была тщательно изолирована от шума. Однако эта тишина не гудела, как обычно бывает, уходя по нарастающей, вплоть до невозможности пребывания в помещении; она не отяжеляла веки, взывая ко сну, она просто была, а человек был в ней, будто погруженный в немой бассейн. Это была тишина, самая ее сущность. Первоявившаяся. Помещение было сконструировано так, чтобы приходящий мог слышать только голос Богини, сходивший разными тембрами и интонациями с уст служителя храма. Безмолвие нарушалось лишь изредка, от силы два, иногда три, раза в день. Когда открывалась дверь. И вместе с движением воздуха врывался в помещение свет из коридора. На секунду могло бы показаться, что за миг освящалась вся комната и всё что было внутри: черные стены, дубовая кафедра, фигура в одеянии до полов, а за ней каменная женщина с повязью на глазницах, вздымающей руки к небу.       Свет, рвущийся с порога, казался ярче всех известных доселе людскому существу солнц - слепящий, обжигающий, будто бы способный пройти сквозь любую преграду на своём пути. Однако в действительности, светило, что располагалось в аккурат на против двери, представляло собой скорее незатейливый ночник, чем средство для освящения. Свет был настолько мягким и теплым, что глядя на него, а затем жмурясь, в глазах не бликовали остатки света. Многие служители в храмах называли сей свет - "светом прошлого", мертвым светом, или еще какими-либо связанными с именем Богини и прочими причудливыми словами.       В тот миг, когда вновь освятилось помещение, из одной из трех открывшихся дверей мелькнули тени выходящих жрецов. За двумя высокими статными отпечатками света проскользнула одна совсем незаметная фигурка. У всех выходящих на глазах была темная плотная повязка.       Одна из теней, что выделялась ростом, откинула принятый носить лишь жрицам, капюшон.       - Я приму его. - коротко бросила она, едва поклонившись мужчинам.       Жрецы поклонились в ответ. Однако склонили головы куда ниже девушки. И это не смотря на то, что оба были раза в два, если не три старше.       - Подготовьте для нас комнату. Возьмите лучшие благоухания. Мне все равно какие, - не давая сказать одному из служителей, вставила она. - На ваше усмотрение. Только не переусердствуйте, как в прошлый раз. Я хочу слышать Богиню, а не ваши ошибки. - она пробуравила их ледяным взглядом, который означал лишь одно - лучше сделать все правильно. - Слепу я возьму сама. Всё, можете идти.       Не дожидаясь подтверждения и поклона, который все равно последовал, повторно и еще ниже, чем ранее, она развернулась и бесшумно двинулась по коридору.       Оставив позади шагов пятьдесят, преодолев три поворота, темные бархатные ковры и редеющие светила вывели ее к белоснежному залу.       С утра было не многолюдно, потому девушка сразу увидела гостя. Парень тоже успел заметить её. Дабы утвердить зрительный контакт, они кивнули друг другу. После чего светловолосый парень подошел к стойке, где один из служащих принял у него вещи и сопроводил в раздевалку.       Спустя мгновения Ганс вещи оказались аккуратно повешены и сложены в шкафу, а поверх тренированного солдатского тела лёг черный балахон. Не успев затянуть пояс, дверь в раздевалку буквально распахнулась и в неё ворвалась та сама девушка. На ней уже не было повязки и теперь она смотрела на Ганса ясными голубыми глазами.       Не задумываясь, он притянул ее к себе, почувствовав жар её груди, за которым стучало сердце. Всё вместе это напоминало жаркую кузню в которой бьет молотом трудолюбивый кузнец. С трудом оторвавшись от его губ, уже змеей оплетя его шею руками, она чуть отстранилась и прошептала, приложив ему палец к губам:       - Не здесь. - но потом, не выдержав, снова припала к нему. - Ты готов? - наконец спросила она.       - Более чем. - твердо сказал светловолосый парень.       - Отлично. - она отпустила его и посерьезнела. Её руки опустились в глубокие, скорее ямы, чем карманы, прорези, из которых она спустя мгновение извлекла слепу. Парню говорить не пришлось, он чуть пригнулся чтобы она смогла повязать её ровно.       - Это моя. - прошептала она.       Ганс не выразил эмоций, однако не оценить этого жеста он не мог.       Сквозь черную повязь не было видно ничего, кроме голоса. Его он видел. Не слышал, а именно видел. Сначала точкой, а затем, когда она приходила в движение резкий след, будто рассекающее воздух лезвие. И он шел за этим маячком, шел через полуосвященный коридор, босым, по теплому ковру, из раздевалки. Он не видел не света, ничего, только точку, изредка менявшую направление. Когда они подошли к заветной комнате, она взяла его за руку и ввела в кромешно темное помещение, усадив в центре, посреди комнаты, а сама встала за кафедрой.       Слепа, уже другая, не черная, которую она отдала ему, а темного почти что черного вишневого оттенка плотно была прижата к глазам. Но ей она была ни к чему. Она видела всю комнату как днем. Всё до мелочей. Она могла видеть мемо-след, который струился вокруг, закручиваясь в спирали или рассыпаясь подобно снегу. Иногда он мог принять конкретные очертания, даже силуэты людей и лица, давно не видящих и не дышащих. Но все это было не сравнимо по сравнению с тем, что происходило вокруг Ганса.       Это явление (только такое слово приходило ей в голову) происходило с ним каждый раз, и каждый раз она всегда выдерживала паузу чтобы насладиться его «силой». Каждый раз она ловила себя на мысли что готова отдаться ему прямо здесь и сейчас, чтобы он возжелал ее, как желает сухое горло воды. Но до такого она, разумеется, не доводила. Девушка научилась сдерживать свои эмоции. Богиня уже раз не потерпела подобного, второй раз кары не перенести.       Эра смотрела на Ганса, видела, как трепещут вокруг него, лопаются частицы памяти, отмирают, возрождаются и липнут к нему, словно рыбки к гигантскому киту. Липнут, потому что хотят найти прибежище для себя. А он просто не обращает на них внимания. Светловолосый парень сидит, ждёт, когда тишина успокоится, когда Эра решит, когда рухнет отделяющий их и Богиню Памяти незримый барьер, из-за которого жрец услышит, что время пришло. И в мгновение, когда его взору предстанет обрывок того, станет ключом к его дальнейшей жизни. И, как бы это не было банально, ему просто предскажут будущее, как сейчас, как тогда, как месяц и еще несколько лет назад, когда Ганс впервые опустился на колени в кромешной тьме. Эра была единственной кто знал о том, какое воздействие на него оказывают ритуалы, призванные очистить сознание от умерших, потерявших власть над событиями, высушенных мемо-частиц. Как они преобразуются и открывают ему то, что неизведанно.       Девушка еще тогда поняла насколько велико воздействие «нового мира» на этого человека. И насколько немыслимо его положение в мире. Его предназначение в планах Богини.       В глазах Эры, сейчас за этой кафедрой, перед ней, на коленях сидел уже не меморианец. Его шаг был шире, а погружение глубже. Он будто находился в прошлом и будущем одновременно, не имея возможности перешагнуть и поставить обе ноги на одну из сторон. Безусловно, равных Гансу не было в этих морских глазах. Ее восхищение им наполняло её верой в памятный промысел и путь, расчерченный Богиней на жизнях ушедших, что прошивали этот мир, если не виделся, то ощущался Эрой.       Сквозь слепу и закрытые глаза девушка видела, как Ганс возвышается над городом. Слова слетали с её губ, частицы оставшегося позади на многие миллиарды лет дрожали, дрожали и метались по комнате приводя реальность в хаос, в котором находится приходилось с трудом даже ей. В пылу этой бури ей приходили видения, казалось, что она резонирует с Гансом, для которого всё происходящее было не более чем дуновением летнего теплого ветра, гуляющего в полях, огибающего посевные колосья как смерть огибает время, не останавливаясь ни на секунду. Светловолосый парень стоял посреди дороги, в конце которой остался пылающий город. Он не видел больше никого. Только он. И рвущее небо пламя, изрыгающее черный траурный дым.       А потом, он сорвался и побежал. Прямо в огонь. Он не слышал своего дыхания, не слышал, как опадают стены, ничего не слышал. И он не хотел не бежать, но и не хотел стоять. как будто это не имело никакого значения. Ганс не слышал, как слова, сходившие с губ темноволосой девушки, которая находилась не ближе чем он к осознанию реальности происходящего, поглощенная трансом, как слова эти уже не шептались, а звонко стучали по стенам. Всё громче и громче. Он не чувствовал нарастающей дроби в воздухе и того, что тело его дрожало. Он просто бежал, а дорога под ногами становилась мягче от подступающего жара. Да только и того, почувствовать Ганс не мог. Он просто бежал, до тех пор, пока не был сбит чернотой, не дав ему шагнуть за порог горящего кипятка. Толчок вывел его обратно и в этом же момент его сжало будто тисками, как будто он лежал в тесном саркофаге, который был резко смят гигантской рукой. Ганс закричал. Его крик тонул в до сего момента бушующем вихре древнего прошлого, молодого настоящего и побеспокоенного будущего. А девушка продолжала произносить слова, которые временами даже булькали от слюней; находясь в трансе она просто не успевала и не обращала внимание на такие мелочи, как проглотить слюни. Глаза ее, прекрасные, потрясающие ясные небесные глаза сейчас были двумя покрывающимися рубцами капилляров белых шарика поверх которой была туго повязана слепа. И если видение Мейфела растворилось в мыслях, сосущих из него смысл будто пиявки чернь из зараженного тела, то отрывки, мелькающие в ее сознании, лишь стали усиливаться. Почти неуловимые кадры, вспышки, а за ними и голоса, а за теми еще и ощущения, чувства, скрытая от всех правда, боль, а за всем этим воющая бездна...       Эру пробила крупная дрожь, она вскрикнула, ноги поддались, и она осела на пол, стараясь вдыхать как можно глубже и чаще, будто до этого никогда в жизни своей не дышала.