День Памяти

      Горячая вода шипела подобно гадюке. Но не долго. Сегодня был важный день. И тратить время попросту не было никакого желания. Как всегда бывает в ожидании - события на дне можно считать за прошедшие недели. Вот и сейчас казалось, что поход в душ занял минут тридцать, не меньше. Однако на часах было без четверти шесть. Значит принятие душа заняло минут пять.       Опаздывать сегодня никак нельзя. Лучше уж прийти раньше, заняться другими делами, но не опоздать. И тут вспоминается еще один закон Подлых Братьев: как ни собирайся, забудешь то, что ярче солнца слепит.       Но с собой сегодня и брать то было нечего. Одежка парадная: рубаха белая с прямо срезанным воротом, куртан синя-черный ручного пошива с шестью обитыми серебряными кольцами на каждый манжет по три, сапоги, со схожим количеством колец-ободов и штаны брючные в тон куртке. На плечо сумку рабочую, содержимое который не меняется в течение нескольких лет. Вот и весь гардероб.       Спустя пару минут он вышел из душа, уже проделав стандартные процедуры в виде чистки зубов, бритья и стрижки ногтей. По привычке на нем оказался белый халат. Но сегодня бывшая мягкость наоборот теснила. В конце концов, решено было его снять. И по белой плитке он ходил просто голым.       На вещающий черный монитор он не смотрел. Сегодня в новостях нужды не было. Этого дня он ждал последние пару лет, не обращая внимания ни на что вокруг. К этому дню Ганс Мэйфел шел переступая через всё и всех, включая самого себя.       В особенности самого себя.       Ему повезло, это было без всяких сомнений. Он был способным с первого дня. И до сих пор он не оступился ни разу. Но этого было недостаточно.       День Памяти похоронил по под своим началом никчемного Вэна Хангера, возродив на его месте блистательного блондина Ганса Мэйфела.       Теперь его не будет преследовать призрак прошлого. Вэн станется там, где ему место - нигде. В безызвестности. И пускай сейчас этого имени не знает никто. На всех ему плевать. Главное, что сегодня, во имя Памяти Всехранящей и Всезнающей, он уничтожит то, кем был когда-то сам: неудачником, жалкой букашкой, червем никому ненужным, пустым местом. Сегодня, гнев и ярость, расчет и хладнокровия достигли своего апогея, готовые к новому прыжку, к новым возможностям. Не вчера не завтра, а именно сегодня. В голове один за одним лопнут словно воздушные шары все старые воспоминания. В которых, как и в тех самых шарах нет ничего кроме колебания воздуха.       Внутри всё горело, подстёгивало к действию. Само окружение ощущалось иначе. Ганс чувствовал мемо-след, чувствовал за километры. И уже здесь, голый находясь посреди кухни, отпивая холодный чай, ощущал, как течет сквозь, пронизывает все закоулки сознания миллиарды миллиардов картин и событий. Словно рукой Ганс дотягивался до краешка каждой и каждого из них, мог лицезреть могущество Памяти Всепостигающей. Она вознаградила его, безусловно. Одарила его касанием своей ладони.       Сегодня он – феникс. Сегодня он возродится, во имя её воли! Во имя уничтожения себя самого!       И это всего лишь положит начало новой жизни.       Ганс улыбнулся. Не это ли состояние называют всемогуществом? Это ли не повседневность богов - чувство недосягаемости, как необъятное расстояние, которое отделяет слабое существо от того, кому оно поклоняется.       Его передернуло от такой мысли, вернув к реальности. За считанные секунды он собрался: затянул пояс в куртане; идеально, как ему показалось, расправил ворот и натянул сапоги; на манжетах заблестели мерки - обода-кольца. Гордость меморианских подданных или, проще говоря, их ранг. Но сегодня он наконец снимет эти золотые побрякушки. Которые, как ему казалось, лишь позорят его. Снимет их и торжественно примет из рук Магистра Памяти платиновые кольца. Теперь он будет элитой, теперь не придётся быть «говорящим» или дюже бесполезным «смотрящим». Все это останется в прошлом, том самом незримом бездонном складе. Теперь он встанет «над».       В тот, как сейчас казалось Гансу, такой отдаленный день, уже совсем замыленный в куче других воспоминаний, будучи еще Вэном, оказавшись у Алмазных Ворот, на посту, после осмотра, ему, как и любому другому приходящему было сказано: «Мемория оказывает честь - предоставляет возможность быть ее частью».       - Чушь. – вслух сам себе сказал Ганс. - Чушь, разумеется. Это город должен умолять меня быть его частью. Важным движущим механизмом.       Разумеется, тогда он не осмелился сказать ничего. Стоял и смотрел на таких же идущих к излучающему свет Новому Городу. И в глазах каждого из тех, кто навзрыд пытался выпросить себе уголок, обессиленных, обездушенных, кого не коснулась Богиня, брошенных на съедение мира, в котором им жить не предписывал ни один завет, в каждой паре глаз этих бесполезных существ - он видел...       Впрочем, какая уже разница что он там видел в глазах этих «неудачников».       Всё ушло, что грузом тащило ко дну, что тугой петлей обнимало шею, всё безвозвратно ушло, когда он ступил на порог Мемории.       Уже сидя в машине, Ганс указал водителю маршрут, а сам откинулся на заднем сиденье и закрыл глаза. Мемо-частицы давали о себе знать легким покалыванием по телу. Он позволял им проходить сквозь, дабы почувствовать каждое из сотен безграничного множества линий. Ему казалось это состояние похожим на состояние невесомости, как в космосе, где человек не приколочен к земле бессмысленной силой гравитации. Особо ярые фанатики, что покинули Меморию в поисках самой Богини, называющие себя не менее как «избранными», окрестили мемо-след - Кровью. Кровью Богини Памяти. Согласно их теории: алчущее, многоименное, двестирукое Проклятие-Порождение Времени, дремлющее в самой темной и зловонной яме и проснувшееся от людского нетерпения, тысячью черных клыков вспороло брюхо Матери Памяти, в котором она вынашивала Великое Прошлое. И тогда потоки кипящей Крови ее хлынули на Землю вскашивая людской скот. Вслед за Кровью Материнской, на землю вошло Дитя. Плод Прошлого, не по воле своей вторгшийся в мир чужеродный. Тот, кому Судьбой было наказано не входить в людскую обитель, дабы не нарушить устройства древнего. В миг после, каждый ныне живущий, каждый усопший, развеянный по ветру, каждый зрящий, излагающий и внимающий услышал плач от мук страшных, что испытывало Дитя. А Времяво Чудище ликовало – взвыло оно сотнями голосов. Звуки боли и торжества резонировали на фоне застилающих Мир кровавых океанов. И тогда Матерь плода, изгнанного насильно, возъяровствовала. Дланью свою окунула Она в людо-мир и водоворотом вскружила землю. Но сквозь гнев очи её, равно как и душа надломленная, будто ветка сухая, не узрели сути. Зверь остался на свободе. И усыпить алкающее жвало Двестирукого могли лишь «людские отродья». Много людей: и высоких и малых, и старых и младших, и чинных и простых сгубила Матерь. А опомнилась когда - пол мира уже зашивать надобилось. Ещё большее горе испытала Она. Обидчику своему должна была помочь. Тогда, превратила Память-Мать кровь свою, пропитанную мертвым Дидетком прошлого в орудие неизведанное, страшное дабы Тысячезуба извести на нет. С тех пор, глаза Её печальные стали слепы, руки всевидящи, а голос всеправеден. С тех пор, выбирала Она существ людских обращая в слуг своих, омывая кровью своей и могуществом наделяя. Только лишь гнев нутром принятый остался безутешным, неуспокоенным. Потому, заставляла она платить слуг своих. Жизнью своей ничтожной платить.       - Здесь останови. - резко Сказал Ганс водителю. Последний повиновался. Плату брать с меморианского офицера он не стал, дабы не аукнулось потом. Сумка легла на плечо, в то время как машина тронулась дальше по своим делам. День только начинался. Вокруг хаживал народ. Обычный себе народ. И кто бы мог сказать, что в них течет Кровь Памяти? Если ранее, в моменты самого зарождения города, здесь была униформа, отделявшая меморианца от остального мира, то сейчас остались лишь брошки с изображением Богини Памяти, что носили гражданские, да мерки, обязательные для любого служащего.       Глаза Мейфела были устремлены перед собой.       Ганс до сих пор не мог понять, почему для храма Всесущей Богини выбран был столь скудный вид, хоть и, надо признать, интересный. Почему величественные купола и пики храмов иных религий пестрят каменной резьбой и гротескными скульптурами, тогда как Обитель Памяти всего лишь представляла собой стальную коробку, облитую зеркалом, без окон, лишь с одной дверью? Опешив, он отогнал богохульные мысли. Не ему задавать такие, не по малу дерзкие вопросы.       Офицер взглянул на часы и, решив более не задерживаться, двинулся ровным шагом ко входу в Храм.