Компромиссы

Им потребовались месяцы общения в сети, мимолётные недели личных встреч, парочка самых настоящих приключений, размолвки и примирения, а в общей сложности не меньше года, чтобы теперь на опушке глухого орегоновского леса рискнуть соприкоснуться руками. Не пожать в приветствии, не сграбастать за плечи в попытке не навернуться на лёд, не дёрнуть за запястье в побеге от разбуженного снежного чудища — неловко, с опаской, превосходящей сделку с Сайфером, положить свою потную ладонь поверх такой же потной. И замолчать после краткого: — Н-ну?.. Что-нибудь чувствуешь? — Сердце. Кажется, в горле. Или в пятках. — Может, я просто не такой впечатлительный? Сидеть в липкой тишине и стрёкоте вечерних цикад, в угасающем колыбельном припеве птиц и шёпоте вечных деревьев. Думать о своём, но о том же, а потом мельком столкнуться взглядами, но из-за природной упёртости и нежелания показаться трусом так и смотреть друг на друга, с волнением, укрытым за вызовом, надеясь, что другому опротивеет быстрее. Бездумно напрячь руку, когда другой попробует вдруг освободиться, но отпустить со злорадным торжеством и тоскливым облегчением… А потом едва сдержать дрожь в выдохе, когда ладонь, утёртая о штанину, попросится обратно, нерешительно, с немым вопросом. — Что… — Сглотнуть, чувствуя, как пересохший язык липнет к зубам. — Что теперь делать? — Не знаю. С тех пор рождественских каникул в Грэвити Фоллз что-то серьёзно пошло не так. А в последний месяц стало совсем туго: с ссорами на пустом месте, с необъяснимым раздражением, побегом из «онлайна» от разговоров, с вечными отговорками о предстоящих экзаменах на предложения выйти на видеосвязь. А июль настал неизбежно, и Норман приехал на другой конец Штатов, как договорились ещё зимой, когда в Хижине Тайн они жили неделю втроём с Мэйбл, а ещё с Зусом и Мелоди. И теперь сбежать не получится — оба это понимали и, наверное, втайне даже от себя на это рассчитывали. — Мои родители хотели, чтобы я переехал к бабушке в Даллас… — Идиотская идея! — резко обрывает Диппер. — От проблем нельзя бегать. Они пытались — не помогло. Пайнс снова сутулится, упирается локтем в колено и прикрывает пальцами рот. Как же самонадеянны люди: всё наладится, если просто поговорить по душам. Просто?! Тогда они безбожно умалчивают то, какой силой воли надо обладать, чтобы решиться на это. Вот так садясь друг от друга поодаль, напряжённые до дрожи и мрачные, будто готовые сорваться прочь в любой момент, но почему-то пытающиеся воплощать собой полную невозмутимость. — Ты о чём-то хотел поговорить? — Да нет, ни о чём… А сколько силы воли нужно, чтобы пересидеть эту напускную отчуждённость? Чтобы перешагнуть страх и гордость и говорить на темы, от которых бежал даже в диалоге с самим собой? И дойти до криков и взаимных обвинений, наконец дав волю иррациональной обиде. Почему об этой части «разговоров по душам» никто не предупреждает? — Да почему я?! У меня всё нормально было! Чего тебе от меня надо?! — Мне? От тебя? Мне вообще ничего не надо, тем более от тебя! Это ты сказал, что поговорить надо. Так вот давай поговорим: какого, блин, чёрта тут вообще творится?! Наверное, если бы оба были чуть другого склада характера, то без драки бы не закончилось. Форд и Стэн научили Диппера драться, а Норман научился не бояться агрессии. — Вот пройдёт лето, — говорит Норман вполголоса и чувствует, как при этих словах напрягается Диппер, — и мы разъедемся по разным городам разных штатов. И что тогда? Здесь, кажется, уместно говорить, что они будут общаться по сети, видеться на каникулах, а потом уже и школа закончится, и вдвоём они могут уехать в любой университет. Это то, что так хочется услышать в подобной ситуации, и это то, чего рациональный и разумный Диппер боится так опрометчиво обещать. Это всё так условно, так ненадёжно и шатко. Это заведомо по всем аспектам лишено смысла, и вообще так не бывает. Норман ждёт хоть какого-нибудь ответа под ритмичную пульсацию в висках, а не дождавшись, поникает головой. Единственное, что безрассудно и безнадёжно, что точит изнутри, — это невысказанный страх потерять. Снова или в первый раз. — Знаешь, — снова заговаривает он, — безнадёжно больной может просто сдаться и сам лечь в могилу, чтобы не мучиться больше. А может пожить отведённый ему срок — а вдруг именно тогда найдут лекарство? — Что? — удивляется Диппер. — Ты сам сказал, что глупо сбегать от проблемы. Ну, не попробовав её разрешить. Пайнс некоторое время молчит, глядя перед собой, а потом усмехается. — Знаешь, у меня когда-то стационарный компьютер был. И я выключал его, выдёргивая штепсель. Ну, я думал, что в последний раз, я ж не дурак делать это постоянно, что потом-то уже нормально выключать буду. И после того, как я сделал это в очередной раз, он больше не включился. И я вот понял, как облажался. Новый мне, естественно, никто покупать не стал. А старый родительский ноутбук просто вешается от тех программ, которые на «стационарнике» шли со свистом. Норману ничего не остаётся, кроме как опешить. Он смотрит на Диппера в замешательстве, а тот улыбается уголками губ, и вдруг в голове Бэбкока встаёт на место ответная метафора. — И ты не пожалеешь? — Мне точно будет завтра чудовищно стыдно. Пожалею, наверное. А ты? — Я делал много объективно идиотских вещей. Пока всё заканчивалось хорошо. Одной больше — одной меньше. Эта, по крайней мере, не должна угрожать моей жизни. А выдернуть штепсель — минутное дело, да? Они посмеиваются неловко и наигранно, и Бог весть как при этом облегчение окутывает уютным, густым туманом.