Отголоски будущего

      — Станислав Федотович, когда приблизительно мы сядем на Пуму?       Вся мозгоедская компания собралась в пультогостиной после второго прыжка, приведшего их в систему Пумского солнца. Ничем не примечательная звездочка класса G, чуть менее массивная и яркая, чем земное солнце. Ничем не примечательная планета, потихоньку и без потрясений несущая на себе небольшую аграрную колонию, основанную выходцами из Южной Америки, в основном аргентинцами, и потому население ее гораздо чаще пользовалось испанским языком, чем интерлингвой. И менталитет населения был соответствующим, определяющимся ёмким словечком «mañana». Что значило: не делай сегодня то, что можно сделать завтра. Или, ещё лучше, послезавтра. Единственной действительно необычной чертой местного колорита на сегодняшний день здесь был, как гласил инфранет, недалекий по космическим масштабам взрыв сверхновой, который украсил Пумский небосвод впечатляющим салютом.       Грандиозный небесный спектакль действительно стоил погляда. А за погляд, как известно, деньги берут, поэтому предприимчивые владельцы недвижимости, благодаря судьбу, бога и взорвавшуюся звезду, зазывали туристов с разных концов галактики. Предлагая романтикам незабываемый вид ночного неба, один из самых красивых среди небес обитаемых планет. А людям, пресыщенным технологическим прогрессом, нахваливали девственную природу и прелести агротуризма с элементами сафари. Туристический бизнес был вторым по важности источником доходов планеты после экспорта мяса и мясо-молочной продукции. И оба, надо сказать, шли ни шатко, ни валко — не потому, что ресурсы или возможности ограничивали, а потому, что предприниматели тоже, в основном, жили по принципу «mañana».       Из панорамного окна звездолета вид разноцветной туманности с тусклой звездочкой в центре был потрясающим. Сгустки светящегося ионизированного газа, гонимые ударными волнами, занимали полнеба. Звезда, подобно суперзвездам эстрадного мира людей, жила бурно и умерла с блеском. Разметала себя в пространстве во все стороны на несколько световых лет от ядра, сжавшегося в нейтронного уродца. Сам взрыв произошел столетия два назад, когда предки нынешних обитателей Пумы ещё протирали ветхие штаны на кожаных седлах, перегоняя на лошадях скот по аргентинским пампасам. Когда люди достигли ближайших к солнцу звезд, свет вспыхнувшей сверхновой достиг зрения тогдашних обитателей Пумы. Но они не оценили появления на небосклоне еще одного светила, более яркого, чем их родное. Зверье, потерявшее привычные ориентиры, сбивалось с миграционных трасс, флора, лишившаяся привычного чередования дня и ночи, то пускалась в рост, то тормозила в запуске цикла репродукции. К счастью, второе солнце постепенно тускнело и через несколько недель погасло совсем, оставив после себя медленно растущий цветок звездного взрыва. И к тому времени, когда потомки гаучос объявились на местных пампасах, эксплозия образовала в небе Пумы картину, рядом с которой крабовидная туманность, видимая с Земли, казалась убогой бледной кляксой.       Теперь мозгоеды могли этой картиной любоваться во всей красе и совершенно бесплатно. Только для Теда, уже много лет бороздившего галактику крест-накрест, подобное зрелище не было в диковинку. Остальным же такое еще не успело примелькаться, а Стэйси — та была совершенно очарована, плотно прилепившись к обзорному окну.       — Уже только ради этого стоило уйти из дома. — Девушка с трудом оторвала от многоцветной картины широко распахнутые глаза. — Одно дело проходить все это в школе, разные там звезды, сверхновые, рукава галактики, прыжки через пространство, другое — видеть своими глазами! Когда вы сегодня на одной, совершенно замерзшей планете, под голубым солнцем, а завтра другая планета, раскаленная, и солнце у нее другое, и небо ночное с совсем другими созвездиями и туманностями, а послезавтра увидите смерть звезды и ее планет… До меня только сейчас начинает доходить, какой мир на самом деле огромный! Потому что если вы живете в маленьком унылом мирке, о звездах просто не размышляете. Как же я вам завидую!       — Стэйси, — осторожно начал Вениамин, — а ты как решила стать медсестрой? Это было твое собственное решение?       — Да, я сама решила. Правда, у меня выбора особого не было, — она помедлила. — У нас там у женщин возможностей немного. Или сельское хозяйство, или семья, точнее — домашнее рабство.       Девушка смутилась, представив, что в глазах доктора выглядит приспособленкой, ищущей путей полегче.       — Нет, вы не подумайте, мне лечить нравится! Я в детстве всегда в больницу играла. Сначала кукол лечила, потом зверей всяких, потом себя… — Стэйси запнулась, непроизвольно потерла кривовато сросшуюся руку. — Но не знаю, что бы я выбрала, будь у меня выбор больше. Мир оказался таким… Не знаю прямо, с чем сравнить. Это… Как будто идете по узкой тропинке, открываете калитку, а там даже не перекресток, а огромное поле и можно идти абсолютно в любом направлении! Можно быть, например, звездолетчиком и летать из одного мира в другой бесконечное множество раз. Но если бы я имела возможность решать, я все же хотела бы лечить людей. Быть настоящим доктором. Ведь можно же быть доктором на космическом корабле, как вы!       В этот раз пришла пора смущаться Вениамину. Не каждый день молоденькие симпатичные девушки говорят, что вам завидуют и хотят быть как вы.       А Стэйси погрустнела. Разговор спустил ее, что называется, с небес на землю. Точнее, на приближающуюся постепенно голубовато-зеленую сферу планеты, где, похоже, кончится ее путешествие. И где придется расстаться с людьми, к которым она успела искренне привязаться. Где ее ждет новая жизнь, неизвестная и наверняка нелегкая. И, самое главное, одиночество. На лице промелькнула тревога, и голос предательски дрогнул:       — Станислав Федотович, когда приблизительно мы сядем на Пуму?       Станислав покосился на неё:       — Приблизительно? Если на таможне не задержат и сразу пустят на посадку, то часа через четыре. Собираешься на Пуме остаться? И думать об этом забудь!       Ответ капитана, да еще такой категорический, так удивил девушку, что она не нашлась, что ответить и просто с недоумением смотрела на Станислава: ведь, вроде бы, с самого начала и был договор, что ее довезут до Пумы.       — Понимаешь, Стэйси. — Капитан откашлялся. — Мы тут с Веней… С Вениамином посоветовались и решили, что тебе не стоит здесь, на Пуме, оставаться.       Разговор тогда начал Вениамин. От него, как от врача, не укрылось, что состояние Стэйси, и без того не самое лучшее, после недобровольных приключений с пиратами еще ухудшилось. Она не жаловалась, не просила помощи, но Вениамин ни слепым, ни глухим не был. Он, человек очень добрый, и раньше относился к девушке с симпатией, почти по-отечески — детей Веня любил и не раз жалел, что его брак оказался бездетным. А после пережитого вместе, да еще принимая во внимание, что ей, оказавшейся с ними случайно, досталось в той авантюре больше всех, стал ощущать к девушке еще большую симпатию и ответственность. Бросить её (он так и выразился — бросить) на захудалой планетке, одну, без денег и без знакомых, которые могли бы помочь, едва оправившуюся от потрясения, было бы безответственно с их стороны. И что было бы с их стороны намного порядочнее девушке помочь, ну хотя бы тем, что отвезти ее на нормальную цивилизованную планету. Туда, где существуют нормальные условия, функционирующая социальная система, приличные учебные заведения и обучение на интерлингве. Например такую, как Новый Бобруйск.       Станислав, честно говоря, тоже испытывал подобные чувства, как-никак Стэйси жила с ними бок о бок почти месяц, и за это время он невольно начал воспринимать ее как часть команды. Идея насчет Нового Бобруйска показалась ему вполне здравой, и Стас удивился, как она не пришла к нему в голову раньше. В их городке наверняка есть медицинский колледж или училище (или как оно там называется), а жить бы девушка могла в его квартире — все равно она практически все время пустует, уже и запах там какой-то нежилой появился… Поговорить-то поговорили, вот только Стэйси не сказали о разговоре, как-то сначала к слову не пришлось, а потом и забылось. И кто знает, может она сама захочет на Пуме остаться? Чужая душа — потемки.       — Тебе самой решать, конечно, — сказал Станислав удивленной девушке, — но мы бы не рекомендовали тебе здесь оставаться. Это маленькая отсталая колония, на всю планету — единственный захолустный городишко, неизвестно, есть ли здесь соответствующее учебное заведение, да и преобладающий язык здесь испанский — так что и обучение, скорее всего, ведется на нем. Без языка на работу не устроишься, а за жилье нужно платить. А у тебя за душой ни гроша, одежды на смену — и той нет. Короче, — Станислав решительно продолжил, — предлагаю тебе лететь с нами дальше, до какой-нибудь более цивилизованной планеты.       Стэйси, которая слушала его, изумленно замерев, отмерла, глаза подозрительно блеснули. Сделав от окна порывистый шаг, остановилась:       — Станислав Федотович! Я… Спасибо вам огромное! Можно… Можно я вас и Вениамина Игнатьевича расцелую!       Бесстрашный космодесантник и капитан звездолета не терялся в самых тяжелых и опасных ситуациях. Но вот тут он растерялся. И не придумал ничего лучшего, чем сердито скомандовать: «Отставить!».       — Станислав Федотович, ну можно я тогда хотя бы для вас и Вениамина Игнатьевича торт испеку!

***

      Космопорт при Нуэво-Буэнос-Айресе, столице колонии, был маленьким, но неожиданно ухоженным, а главное здание космопорта даже несколько помпезным. На таможне их долго задерживать не стали, по причине отсутствия очереди на посадку и по причине отсутствия у сотрудников таможни трудового энтузиазма. Вскоре после посадки объявился клиент, заказавший (якобы) злосчастные контейнеры с цезием. Как Роджер и предполагал, клиент, назвавшийся Алехандро Лусиус да Сильва Родригес, оказался типичным «белым конем». Подставное лицо, клоун, разыгрывающий из себя важную шишку — причем не слишком убедительно. Несмотря на внешний лоск, выглядел синьор Родригес несколько потрепанным жизнью плантатором средней руки, а не бизнесменом, совершающим сделки с девятизначными цифрами. Сахарным горошком рассыпался в комплиментах и любезностях, зазывая «уважаемых синьоров» погостить на его «hacienda», но его радушие и приветливость, и весь он целиком, выглядели фальшиво и неестественно, как солома, торчащая из лаковых штиблет.       «И на что тебе сто килограммов цезия стоимостью под десять миллионов галактов?» — с неприязнью думал Станислав. — «Коровам на своей хасиенде ты его скормить собираешься?»       Тем не менее, что называется, хозяин-барин. Перевозка контейнеров была оплачена, пункт назначения и личность заказчика соответствовали документам, и синьор Родригес, церемонно откланявшись, увез опечатанные контейнеры в обшарпанном флаере. Как сказал Роджеров коллега, наблюдать за ним будут, но вероятность, что эта мелкая подставная рыба что-то знает, приближается к нулю. Разве что дождутся курьера, который явится за контейнерами. На этом миссия мозгоедов была окончена и можно было бы с Пумы улетать, но договоренные пять контейнеров говяжьей тушенки еще не доставили в космопорт. Клиенты божились и клялись именем Спасителя и пресвятой девы Марии, что консервы непременно доставят вечером, так что у мозгоедов осталось как минимум полдня свободного времени на осмотр местных достопримечательностей и на дегустацию хваленых местных бифштексов и чилли кон карне. Ну и закупиться местными натуральными и качественными продуктами не помешало бы.       Городок оказался сонным и уютным. Время было послеобеденное, народ наслаждался сиестой, лениво сидел в маленьких кафешках, посасывая традиционный матэ или пытаясь разогнать летаргию крепким кофе. Улицы, обсаженные жакарандой и бугенвиллеей, на самом деле несли атмосферу старого Буэнос-Айреса. А мясо, запеченное над древесным углем в настоящем каменном очаге, не имело ничего общего с картонными «подметками», вложенными в сэндвичи, кои продавались на Новом Бобруйске. Толстые, сочные, пропитанные дымком и смесью пряностей ломти, которые экипаж, насидевшийся на консервах, по достоинству оценил. Еще и Михалыч, одобрительно крякнув после особенно забористого куска (чили местные повара не экономили), поднял вверх большой палец:        — Слнштка! Докшв прдрло!       Местный день постепенно начал клониться к вечеру, старшая часть команды решила вернуться на корабль, младшая — продолжить экскурсию по городку, который только к вечеру и начал просыпаться. Тед с тоской проводил глазами красочную вывеску вездесущей "Матушки Крольчихи": с тех пор, как Ланс стал его молчаливой тенью, посещение этих заведений стало для пилота затруднительным.       — Вообще-то, Дэнька, его старшим братом полагалось стать тебе, а пришлось стать почему-то мне, — однажды пожаловался Тед. — Я из-за этого чувствую себя в последнее время совсем старым.       — Взрослым, ты хочешь сказать? — Дэн смотрел на друга скептически. Тед и эпитеты типа "взрослый", "разумный" и "рассудительный" как-то не особо сочетались.       — Ну да, взрослым. И старым. — Тед задумчиво потер переносицу. — Понимаешь, с тобой можно было оторваться по полной программе, потому что я знал: если что — ты у нас ответственный, ты голову не потеряешь. И, значит, я могу с чистой совестью ненадолго потерять свою. А сейчас приходится думать и за себя, и за Ланса… Ответственность, понимаешь, черт бы ее взял, уже просто так копытцами не взбрыкнешь…       Впрочем, и без посещения публичного дома вечер оказался не скучным. Так получилось, что КМ прилетел на планету в преддверии выходных, а поэтому вечером на улицах городка оказалась куча народу, в основном молодежи, расслабляющейся после окончания рабочей недели. Теплый вечерний сумрак был насыщен запахом цветов, аккорды старинных латино-мелодий колыхали воздух, фигуристые смуглые красавицы провожали пилота темными выразительными глазами, и Тед повеселел. Впрочем, местные красавицы бросали очень благосклонные взгляды и на второго пилота с навигатором. А вот местные красавцы поглядывали на троицу далеко не так благосклонно, отчего набычившемуся Лансу всё время хотелось перейти в боевой режим.       Постепенно двигаясь по уютным улочкам, освещенным фонарями «под старину», глазея на витрины лавчонок, компания медленно приближалась к центру городка, где на небольшой plaza de la ciudad играл оркестрик. Совсем как в исторических фильмах о Южной Америке. Бессмертные ритмы танго и зажигательная самба будоражили кровь вместе с ладными движениями смуглых тел, со вкусом раздетых, разгоряченных, колышущихся под всплески музыки и ритмичные хлопки зрителей. Возле небольшой кафешки с террасой разыгрался танцевальный поединок: одна красотка с кожей цвета карамели старалась перетанцевать другую, цвета молочного шоколада. Взрывная мелодия электризовала воздух. Танцовщицы показывали зрителям нечто типа смеси самбы, тверка и уличного танца, просто отдаваясь пульсации музыки так, как велит толчками бьющая в жилах кровь и подсказывает тело. Зрители, образовав круг, подбадривали хлопками и криками. И сами возбуждались и зажигались все больше и больше, так что к концу поединка сторонники обеих соперниц пританцовывали и ревели, все повышая и повышая накал, пока не раскатились последние аккорды мелодии. Тогда обе соперницы с хохотом бросились друг дружке в объятия, потом круг болельщиков распался и поклонники получили возможность стиснуть в объятиях своих любимиц.       Инфранет не врал: на Пуме действительно преобладал испанский язык. Интерлингвы мозгоеды практически не слышали, кругом плескалась, как море, темпераментная и шумная испанская речь. И, хотя испанского они не знали (если не считать нескольких расхожих фраз, которые знал Тед, и того, что Дэн подкачал в словарь), их постепенно захватила необычная атмосфера раскованной сердечности. Типичная для фиесты в маленьком городке старого света, где все друг друга знают и все вокруг если не родственники, то друзья. Ланс, правда, чувствовал себя явно не в своей тарелке и даже послал Дэну пару тревожных запросов, но остальные, включая Дэна, постепенно начали ощущать себя частью толпы, настроенной на одинаковую длину волны. Тот самый перенос эмоций, когда разрозненные индивиды под их влиянием превращаются в одно целое. От процессора уже несколько раз поступило сообщение о повышении уровня гормонов и запрос на ускоренную их утилизацию организмом, но Дэн каждый раз отвечал на запрос отрицательно. Толпа была наэлектризована так, что казалось, вот-вот пробьет искра, но уровень агрессии был низким, а преобладающим эмоциональным фоном была эйфория. Это было необычно… И интересно.       Музыканты разорвали вечерний воздух каскадами самбы, и в этот раз зрители превратились в участников, а мозгоеды оказались в первой линии зрителей. Тед, сам едва сдерживая рвущиеся наружу ритмы, не сводил глаз с карамельной красавицы, и она вдруг стремительно подскочила к нему, схватила за руки и втянула за собой в круг танцующих. Дэн успел вовремя перехватить дернувшегося было Ланса; блеснувших глаз его никто, к счастью, не заметил — людям было не до чужаков. Внимание зрителей было приковано к двигающимся в ритме фигурам. Тед, как оказалось, вполне уверенно чувствовал себя в кругу, вписываясь ладными раскованными движениями в общий ритм танца. Легко импровизировал, подстраиваясь под волнящую боками мулатку, то вел её, то уклонялся, чтоб потом энергично оттеснить или закружить. Дэн и не думал раньше, что его друг обладает ещё одним недюжинным талантом, но он так органично, так естественно смотрелся в танце, как будто здесь, среди этих людей родился, вырос и жил.       И Стэйси, видимо, чувствовала то же самое. Обернувшись к Дэну после окончания танца, она, раскрасневшаяся, посмотрела восхищенными глазами:       — А здорово Тед танцует, правда?!       Короткая передышка кончилась, гром аплодисментов и одобрительные возгласы вновь заглушила огненная самба, и танцоры, не успевшие остыть, опять закружились в вихре ритма. «Карамелька» и «Шоколадка» в этот раз втянули в круг кого-то иного из ряда зрителей, а Тед, оставшийся без пары, неожиданно крикнул «Стаська!» и затащил обомлевшую девушку на танцевальную площадку. На пару мгновений она растерялась, но потом включилась в быстрый ритм танца, сначала робко, потом все увереннее и увереннее. Тоненькая гибкая фигурка её, как ни странно, казалась очень женственной, несмотря на присутствие телесно одаренных и скупо одетых местных красавиц. А может быть, именно поэтому и казалась. Потому что уверенные, напористые, даже несколько агрессивные движения уличных танцовщиц эту женственность и мягкую пластику подавляли.       Дэн смотрел на танец со странными смешанными чувствами. С одной стороны, эти всплески рвущихся вон эмоций его напрягали, с другой стороны — чем-то притягивали. Музыка, быстрая и переплетенная сложными ритмами, ему нравилась и ранее, но вот в чем состоит сущность танца — Дэн раньше не понимал. Не понимал смысл странных, беспорядочных и хаотичных движений. А сейчас не то, чтобы понял, но впервые почувствовал, вопреки старанию процессора охваченный общей волной эмоций. Чувствовал, как эмоции льются из тела посредством движений, образуя рисунок танца. Ланс — тот ничего не чувствует, кроме недоумения и тревоги, судя по его лицу. Еще, хвала богу, никому из местных горячих красоток не пришло в голову хватать его и затаскивать в круг, как это здесь принято. Видимо, интуитивно избегали подходить, ощущая его внутреннее напряжение.       Ритмичные колебания тел в такт музыке завораживали, пульс ускорялся, подчиняясь раскатам ударных и хлопкам зрителей, и, когда ритм танца, достигнув кульминации, оборвался, люди разразились радостными криками, смехом, свистом. Делились пережитым, одобрительно хлопали друг друга по плечу, отпускали комплименты и требовали продолжения. Тед наверняка и продолжил бы, но шумно поделиться радостью от пережитого ему было не с кем, да и Стэйси, заметив потерянное выражение Лансова лица, вывела его из круга.       — Дэнька, это было… — Тед не находил слов, — это было супер!       — Супер, — согласился Дэн. — Летаем вместе уже столько времени, а я и не подозревал в тебе такого таланта.       Тед, несколько смущенный, но довольный, отмахнулся:       — Да ладно я! Я ж по молодости не только на кобайках летал, но и на танцульках с девчонками туда-сюда… Но Стаська?! Не ожидал! А у тебя ничё так, и чувство ритма, и координация движений. Училась где-то?       Стэйси покраснела:       — В группе мы танцевали, с друзьями. У нас там такое запрещено, но мы тайком… Если бы отчим узнал, прибил бы…       Друзья потихоньку начали выбираться из гомонящей толпы. Тед уходил не без сожаления, забава была, что называется, в самом разгаре. Но взглянув на измученного Ланса, вздохнул и на вопрос Стэйси «Пойдем обратно?» ответил утвердительно. Он лично вполне бы мог тусоваться здесь до полуночи, но Ланс очевидно предпочел бы этой тусовке родной диван в пультогостиной и сонного ласкового Сенечку под боком.

***

      Недаром говорят, что дорога домой всегда короче. До центра городка они добирались часа два, петляя по узким живописным улочкам, но дорога до космопорта заняла чуть более получаса. Городишко оказался совсем маленьким. Раскаты музыки, гомон и смех затихали за спиной, превращаясь в ненавязчивый фон к картине звездного неба с огненным цветком туманности на нём. Планета, сначала внушавшая недоверие и казавшаяся зловещей отсталой дырой, сейчас выглядела почти идиллической, с ее сказочным ночным небом, романтическим городком и фантастической атмосферой вечерней фиесты.       — Не раздумала, не останешься здесь, Стаська? — Тед мечтательно обернулся назад, в сторону площади, откуда всё ещё был слышен пульсирующий ритм самбы.       — Нет. Здесь наверное здорово, правда! Но я и в самом деле испанского не знаю совсем. Да и… — Стэйси запнулась, не зная, как объяснить, что ей, если честно, страшно оставаться на незнакомой планете совсем одной. И ещё ей очень не хочется расставаться с ними, с мозгоедами. Потому что в этой новой жизни они сейчас были единственными людьми, к которым она чувствовала благодарность, привязанность, и которые для нее успели стать друзьями. И, может, даже чем-то большим…