Обнаженная кукла. Ария первая

       С этой горы, как с крыши Мира, где в небо спуск. Друг, я люблю тебя свыше Мер — и чувств.

       Она лежала на тьме и медленно погружалась в эту вязкую жижу с неприятным металлическим вкусом. Она не желала открывать глаза, совершенно. Проваливалась с каждой секундой все больше и глубже. Волосы золотым водопадом струились по хрупкому стану. Губы стали отдаленно напоминать темную вишню, они чуть дрожали от холода.        Слышит шаги. Поворачивает голову и смотрит безжизненным взглядом на оппонента, сглатывает ком в горле.       — Оокунинуши?..

***

      — Но почему я? — недовольно возмущается лис, непроизвольно сжимая руки в кулаки. Нанами содрогается всем телом от тона любимого, а затем жмурится, будто это поможет…       — Потому что в её комнате нашли вот это. — божество протягивает белое письмо с каплями крови на одном из оборотов, и лис, закатывая глаза, все же проходит к старому другу и чуть ли не вырывает его из рук мужчины.        Томоэ стоит слишком далеко от Момодзоно, поэтому строчки, написанные чёрными чернилами, ускользают от её любопытных, больших, карих глаз.        Демон бегает глазами по строчкам с неистовой скоростью, столько эмоций за столь краткое время на его лице нынешняя богиня Земли не видела за все время их знакомства. Удивление, злоба, жалость, отвращение и, кажется, страх…        Лис на глазах у всех жриц, Микаге и своей возлюбленной разрывает письмо в клочья, а затем сжигает своим собственным огнём. Верховная жрица сузила глаза в немом подозрении, а девушка в красном громко усмехнулась — довольно предсказуемо.       — Нанами, мы немедленно едем в храм богини Счастья… — говорит он быстро и хватает за локоть девушку, вышагивая очень броско. Его окликает божество, нервно вставая с футона:       — Томоэ, что там было? — его голос обеспокоен, слишком обеспокоен.       — Атлантика не умерла! — он громко хлопает дверью и вместе со своей хозяйкой устремляется прочь из храма жриц, оставляя давнего друга одного в разъяренном женском обществе…

***

      — Атлантика, ты должна вернуться… Они сильно переживают за тебя, пойми… — бог Идзумо садится рядом, но не смеет прикоснуться к богине.       — Ты считаешь, что я должна послушать тебя? — последнее слово она выплюнула с большим количеством яда, презрительно фыркнув и отвернувшись.       — Я не убивал твою дочь… — чуть помедлив, он все же тихо произнес это, она заметно вздрогнула и повернулась, прищурив взгляд.       — Ты верно шутишь. — с усмешкой в голосе заявила Верховная, чуть улыбаясь презрительной улыбкой.       — Отнюдь. — отвечает мужчина и поправляет прядь своих почти белых волос.       — Ты думаешь, что я поверю в эту наглую ложь? — чуть приподнимается, и множество украшений в такт её движению звенят.       — Я знал, что ты так скажешь, я не хотел причинять тебе боль, ведь знаю, что ты связана с Кровавым Королём, но, видимо, не получится… поэтому я лучше покажу… — говорит он и прикладывает ладонь к её щеке, передавая свои собственные воспоминания, пока богиня не успевает и слова сказать.

***

       Смутно. Размыто. Открывая глаза, Атлантика видит все слишком неясно. Дотрагивается своими фарфоровыми пальчиками до дорогих и довольно знакомых предметов. Подсвечник? С гравировкой? Странно. Богиня Счастья много раз путешествовала во времени вместе с Инари, но смерть дочери произошла в их настоящем времени, а потому она не может исправить тот момент, как ни пыталась. А когда её тело заточили в Зеркальную тюрьму спустя несколько столетий после похорон, она слышала про знаменитый раскол между Кровавыми братьями и смерть Акуры-оу от руки своего же друга. Тогда она громко над ним посмеялась, а сейчас, когда вновь пересекла временное пространство, вернулась на два века назад, уже жалела о своих прежних чувствах к нему. Если бы она могла вернуться в то время, когда её дочь ещё жива…но не может и не сможет, увы… Почему? Это не подвластно даже ей. Любой отрезок времени до дня смерти Инари. Любой. И это приносило ей сильную боль, но в ней все же проснулся тот самый огонёк счастья и любви к… Акура? Что он здесь делает?       — Послушай, не защищай этих ничтожных людишек, иначе умрёшь вместе с ними! — проскрежетал демон, держа катану на уровне девичьих глаз. Девчонка же упорно закрывала собой женщину и несколько маленьких детей. Вокруг разруха, кровь, падаль, стервятники клевали плоть мертвецов. Алая жижа стекала по площади очень быстро, словно резвый ручей.        Сердце богини Счастья забилось с устроенной силой. Сама того не замечая, она коснулась плеча Короля, но не ощутила его. Конечно, это всего лишь воспоминание…       — Если моя смерть станет ценой их жизни, я согласна. — не было ни намека на страх, но Атлантика знала её слишком хорошо. Постукивает ступней, значит, очень боится…        Он размахивается с огромной силой. Росчерки крови на его лице заставляют сделать лисицу последнюю гримасу отвращения. А богиня Счастья замерла, широко распахнув глаза. Нет сил даже на вздох. Отворачивается, не в силах смотреть на это. Что-то упало грудой наземь. Но Атлантика не хочет это видеть, закрывает глаза и кричит что есть мочи:       — Хватит! — повторяет, повторяет, и из глаз текут капли холодных слез. Все исчезает. Но она знает, знает, что это правда. Духовная сила не может изменять воспоминания, а значит, это правда…        Она обхватывает колени руками и содрогается всем телом от новой тяжкой ноши на своих хрупких плечах. Она не выдержит. Умрёт. Да, это лучший выход. Лучше и взаправду умереть, чем любить монстра…

***

       Томоэ бежит, словно ошпаренный, тащит за собой девушку, которая не может и слова вымолвить. Они оба пробиваются сквозь толпу божеств и демонов к той самой богине. Нанами открывает рот. Кровь собирается в единое целое и вновь вливается в вены богини Счастья, течёт по сосудам и артериям. Это немыслимо. И все выжидающе смотрят на тело Атлантики. Синяки исчезают, царапины зарастают, а огромное ранение заменяет мелкий шрам. Волокна ткани одеяния срастаются вновь. Золотые пряди волос начинают ярко светится как и кольцо на руке человеческой богини.        Глаза цвета солнца неминуемо распахиваются и холодно, презрительно взирают, нет того былого блеска доброты и любви. Будто этого никогда и не было…