Фансервис

      Хансэ мурлычет себе под нос популярный мотив и даже не обращает внимания на лужи под ногами, бодро шагая домой по отражению облачного неба.       Дождь нещадно льёт с четверга, прерываясь на час-полтора, вот как сейчас. Сэ от упавшей на нос капли только поправляет шарф и забегает в подъезд. Повезло, он успел дойти за короткое затишье, хотя переживал, что намокнет, ведь забыл взять зонтик. Едва Хансэ заходит в многоэтажку, за его спиной вновь слышится частая дробь вернувшегося с новыми силами дождя. В лифте сталкивается с Бёнчаном и категорично отклоняет его предложение пойти вместе с ним в зал для практик, где того уже ждут Сыну и Субин.       Хочется чем-нибудь заняться, но Хансэ пока не определился, чем конкретно. Однозначно чем-то расслабляющим и приятным. Что угодно, но только не работа. В субботу, в такую отвратительную погоду лучше сидеть дома. И в другой раз Хансэ было бы не вытащить, но Ханби — его сестра, попросила прийти и помочь переставить мебель.       В общежитии царит непривычная тишина, и Хансэ в голову тут же приходит замечательная идея того, как занять сегодняшний день.       Телевизор целиком и полностью в его единоличном распоряжении.       Хансэ переодевается в домашнее, без зазрения совести грабит заначку вредных, но, конечно же, таких любимых вкусностей макнэ, и тащит всё в зал, по дороге прихватывая бутылку газировки, подушку и своё одеяло. Субин вернётся только вечером, так что в магазин сгонять и пополнить запасы провианта Хансэ ещё успеет. Как раз на такие моменты у всех людей есть тот самый список фильмов, которые вот обязательно нужно посмотреть. Когда-нибудь потом. И Сэ выбирает первое приглянувшееся название.       «Человек дождя».       Идеально вписывается в сегодняшний день.       Хансэ бросает взгляд в окно, за стеклом которого беснуется непогода. Как там остальные? Успел ли Бёнчан добраться до зала? Сэ мог бы прямо сейчас набрать его, лидера или Субина и поинтересоваться, но не делает этого, иначе потом вижуал с него ещё неделю не слезет, потому что «ты переживал обо мне? Омо, ты такой милый, хён!». А потому Хансэ выбрасывает из головы случайную мысль, тут же забывая о ней, погружается в мир, созданный режиссёром, и не замечает хлопок входной двери. Сыншик возится в прихожей. Он промок до нитки, и всё, о чём главный вокалист только может сейчас мечтать — это душ. Нет, не так. Тёплый, расслабляющий душ, сытный обед, плавно переходящий в ужин, и теплая, мягкая постель, в объятья которой он провалится как минимум до утра следующего дня. Но сначала в душ.       Кан ещё из прихожей слышит шум телевизора, думает, что это Сэджун, но видит залипающего в экран, увлеченно жующего сырные шарики Хансэ, и мысленно уповает на то, что донсен просидит так до вечера. Вспоминает, что Сэджун с Чаном ушли куда-то с друзьями, а остальные на очередной тренировке, и не может не скривиться.       Если младшему скучно, Сыншик — его излюбленная игрушка. Хён для битья, подколок и околоплинтусных шуточек. Но Сыншик как бы мамочка группы, а значит никогда ни на один выпад не ответит и вообще, наоборот, обнимет и улыбнётся непоседливому ребёнку, максимум — подзатыльник отвесит.       Ага, ребёночек. Двадцати трёх лет от роду, с татуировками по всему телу и дерьмовым характером практикующего тролля.       Но как же иногда больно от его выпадов.       Хансэ Сыншика не замечает, шелестит упаковкой на всю гостиную и хрустит сырными шариками. Фильм не то чтобы захватывает, но вполне смотрибельный. Сэ досматривает до титров и задумывается — поискать ещё один или заняться чем-нибудь другим, может даже более полезным? Проверяет время на телефоне и вспоминает, что ещё нужно сходить в магазин, а значит пора закругляться.       На полу и на одеяле полно крошек, как и на майке Хансэ. Парень отряхивается, идёт в свою и менеджера общую комнату за пылесосом, но руки перепачканы химическим сыром. Думает попросить убрать заботливого и такого доброго менеджера, но хён куда-то тоже ушел. Тогда Хансэ машет рукой на уборку и идёт в ванную. К его удивлению, оттуда слышен шум воды.       Кто-то из парней уже вернулся? Как он прошел мимо Сэ незамеченным? Да и поздороваться можно было.       Руки помыть это никак не мешает — штора плотная, и за ней не видно, кто в душе. Поэтому Хансэ со спокойной совестью тихо приоткрывает дверь, заходя в довольно тесную ванную комнату, и идёт к раковине, стараясь не шуметь. Но шторка отодвигается в сторону, заставляя Сэ замереть на месте. Рука в пене тянется к шкафчику у ванны, достаёт новый кондиционер для волос, после чего вновь скрывается с глаз рэпера, задёрнув шторку на место. Только вот с противоположной стороны непромокаемая ткань съезжает к другому краю, и Хансэ открывается великолепный обзор на мускулистую спину хёна.       Черт, а ведь можно было помыть руки на кухне…       Хансэ тяжело сглатывает, когда Сыншик становится вполоборота. Потому что «блядь, хён, почему ты прячешь такое тело?!»       У Сыншика восхитительный пресс, мускулистые сильные руки, сейчас сексуально блестящие от капель, и красивые бёдра. И при всём этом Сыншик любит большие милые толстовки и безразмерные майки, пушистые домашние тапочки с зайчиками и свободные штаны. А это лицо для мемберов чаще уставшее, заботливое или зубодробительно-мило улыбающееся, но никогда — намеренно сексуальное. Да и зачем? Они же парни. Это Элис со сцены пособлазнять можно.       И сам по себе он такой солнечный и милый, что у Хансэ руки чешутся вывести хёна из себя. Потому что разозлённый Сыншик — чертовски горячий Сыншик. Хансэ не упускает ни одной возможности увидеть хёна таким, а потому в первый же день в общежитии громогласно заявляет, что намерен избавить их группу от закостенелых формальностей «хёны-донсены», и мнения остальных не спрашивает. Толкает, щипает, обзывает, огрызается, а потом едва не головой о стенку, потому что ненормальный хён всё терпит, копит в себе, а потом утешается на плече лидера, который всегда «всё понимает».       Мысль яркой лампочкой зажигается мгновенно, как только Хансэ удаётся сбросить с себя наваждение. Одна из многих — идея. Губы До растягиваются в хитрой улыбке, и парень подкрадывается ближе. Отодвигает шторку ещё больше, пользуясь тем, что Шик его не видит, смывая шампунь и кондиционер с волос, старается не смотреть на аппетитную подтянутую задницу или хотя бы делать это не так часто, и, затаив дыхание, резко хватает вокалиста за талию.       Сыншик вскрикивает от испуга, резко оборачивается, чудом не поскользнувшись, и широко распахнутыми глазами смотрит на потерявшего всякий стыд младшего. Он буквально чувствует, как во всём теле проснувшимся вулканом вскипает долго сдерживаемая злость. Масла в огонь подливает раздражение, вломиться в ванную было последней каплей.       — Мелкий придурок! — шипит хён, хватает за майку и силой втягивает в ванну, отчего Сэ едва не падает, цепляясь ногами о бортик и спешно перешагивая. — Сколько ещё будут продолжаться твои фокусы? Так нравится меня доставать? Радуйся, ты своего добился!       У Сыншика руки подрагивают от ярости, и Хансэ всерьёз опасается, что его вот-вот побьют. Но это того стоило. Впервые Кан так сорвался. Смотрит прямо в хитрые лисьи глаза, не видит ни капли раскаяния и оттого злится ещё сильнее.       А Хансэ от адреналина в крови накрывает. Он не думает о последствиях подаётся вперёд, жадно целуя пухлые губы, потому что если он сделает это не сейчас, то когда ещё? Сыншик шокировано замирает, даже пальцы разжимает. Хансэ не теряет времени зря, толкает старшего к стене, упиваясь прикосновениями к горячей мягкой коже, и сжимает мокрые пряди на затылке, не давая отвернуться и уйти от поцелуя.       Шок и растерянность рассеиваются, а ярость возвращается. Сдерживаемая месяцами и затаённая, она находит новое, неожиданное для самого Сыншика, воплощение. Хансэ цепляется за его плечи почти отчаянно, берёт от момента всё, что только может. Но в его пылкой жадности это, Сыншик чувствует, — впервые, как ему кажется, — свою власть над младшим. Догадка сомнительная, и он просто обязан проверить её. Сыншик отвечает на поцелуй. Сначала вяло, больше наблюдая за реакцией осмелевшего рэпера, но как только чувствует, что Хансэ расслабился, резко дёргает его в бок, отчего парень едва не поскальзывается на гладком дне ванны, и проникает языком меж мягких губ. Сэ дышит шумно, хочет обнять хёна за шею или хотя бы провести ладонями по мускулистым плечам, но тот хватает его за запястья и прижимает к стене по бокам от плеч.       То, что сейчас происходит — не противно. Странно, да, но на удивление не кажется противным Кану. Нехватка секса ощущается как никогда не вовремя, — Сыншик уверен, всё дело в этом. Белая майка промокла, и хлопок соблазнительно просвечивает, красиво облепляя торс и тонкую талию. Крылатый крест темнеет меж напряженных бугорков сосков, которые болезненно топорщатся под тканью. Сыншик не отказывает себе в любопытстве, нащупывает один пальцами и растирает. Хансэ мелко дрожит, он замёрз, упругие струи воды разбиваются о широкую спину старшего, совсем не попадая на парня, однако тот и слова не говорит об этом. Сыншик поворачивает кран на приятно-горячее, хотя сам обычно купается в едва тёплой воде, и толкает младшего на своё место. Однако сжимает запястья Хансэ одной рукой — заранее ограничивает.       Одежда рэпера насквозь мокрая и неприятно липнет к коже. Особенно бельё и свободные домашние шорты. Но так лучше чувствуется соприкосновение с кожей хёна. Кан тоже это замечает, дразнит, ведёт губами по шее, ниже, останавливается на уровне плеч, и странно смотрит До в лицо. Хансэ пытается прочитать по взгляду, что творится в его голове. По телу прокатывается волна дрожи, когда Сыншик дует на враз твердеющие соски, не утруждаясь раздеванием донсена. Хансэ трепещет, чувствуя мягкие губы хёна на груди.       — Ай! Больно!       Сыншик сжимает зубами сосок, так ещё и оттягивает, причиняя больше боли, чем удовольствия. Хансэ прогибается за ним в спине, льнёт ближе, и будь у него свободны руки, обхватил бы ими голову Сыншика, прижимая. Кан сжаливается, отстраняясь. Теперь Сэ может увидеть его лицо, на котором не отражается и тысячной доли тех эмоций, что чувствует Хансэ. Это задевает — неужели можно целовать и делать то же, что и Сыншик секундой ранее, но при этом совсем ничего не испытывать?       Но Хансэ ошибается. Сыншик далеко не безучастен, даже наоборот: видеть того, кто доставил столько проблем и неудобств, таким слабым и послушным, податливым слишком приятно. Бонусом ко всему — Сыншик не ожидал, что его возбудит вид мокрого, не менее возбуждённого донсена. У Хансэ стоит, и парень старается незаметно потереться о бедро хёна.       — Ну уж нет… — выдыхает Сыншик.       Пальцы разжимаются. Хансэ опускает руки, разминает кисти и тянется за ещё одним поцелуем, пока есть возможность, но на этот раз Сыншик не позволяет. Хансэ закусывает губу, когда руки вокалиста оказываются на его талии и крепко удерживают на месте. Чувствует ладони хёна на бёдрах, и шорты с бельём с трудом сползают с его бёдер. До шумно втягивает воздух, чувствуя прикосновение горячей ладони кожа к коже. Так близко, желанно. Как давно он представляет сильные руки вокалиста на своём теле? Хансэ смотрит влюблённо, потому что если всё это сейчас происходит на самом деле, а не снится ему, пока он уснул перед телевизором, то Хансэ есть, на что надеяться, он может показать себя настоящего.       — Глупая картофелина, я-       Улыбаясь, начинает он, но при упоминании прозвища лицо старшего становится жестче. Сыншик не даёт договорить, звонко шлепая рэпера по заднице.       — За что?       Его больно разворачивают носом к стене, впечатывая в кафель. Неприятно, отрезвляюще. Воздух в ванной нагрелся от пара, но тем не менее стены всё такие же ледяные.       Кожа под пальцами нежная, мягкая. Следующий удар Сыншик наносит точно на то же место, в этот раз чувствуя, как Хансэ зажимается под его рукой, вертится, пытается освободиться из его хватки, но только нарывается на новый хлопок, что звоном разносится по ванной. Сыншик силы не жалеет, и на этот раз ему нравится получившийся звук.       — Ай, Сыншик!       — Где твоё уважение к старшему?       Хансэ вскрикивает от удара, шипит. Пострадавшее место горит, а каждый предыдущий хлопок ощущается так, словно ладонь Сыншика всё ещё на коже. Кан сжимает порозовевшую ягодицу, наслаждаясь тихим стоном младшего, и следующий хлопок обрушивает на другую, гораздо сильнее. Хансэ дёргается, выкручивается, но получает ещё.       — Хён, пусти!       Удар.       Хансэ не понимает, — за что! — ведь он назвал его хёном, как и положено. Разве не этого хотел Сыншик? Но эта фраза действует как-то не так, потому что на него подряд обрушивается череда хлопков. Уже на третьем Хансэ не выдерживает и кричит в голос, не сдерживаясь. Сыншик поглаживает ярко покрасневшую кожу. Ладонь уже ощутимо покалывает, и он примерно догадывается, каково сейчас Хансэ — этому маленькому языкастому засранцу. Сыншик перестаёт считать и прекрасно слышит, как крик всё чаще соскальзывает в глубокий громкий стон.       — Хён, пожалуйста, хватит! Сыншик! — зовёт Хансэ. Его голос дрожит, и он не может ничего с этим поделать. Стоит отвлечь собственное внимание от пульсирующей задницы и попробовать открыть глаза — он видит, как плитка расплывается перед его носом от слёз.       Удары прекращаются, как и исчезает за спиной хватка на затекших руках. Хансэ разворачивается тут же и проваливается в горящие желанием глаза. Он никогда до этого не видел Сыншика таким, но ладонь Кана, сжавшаяся на его колом стоящем члене, говорит о том, что такой хён ему очень нравится. Широкая татуировка внизу живота блестит от смазки и стекающих к паху дорожек воды. Опираться попой о стену больно, Хансэ шипит от обжигающего холода. В ванне становится ужасно тесно. К стене не прижмешься, и Сыншика коснуться страшно, особенно, когда его ладони с нажимом проходятся по ноющим половинкам, поднимаются выше, оглаживая спину, переходя на шею, и стягивают волосы на затылке, запрокидывая резко, до боли.       — А сейчас ты будешь извиняться за всю ту хрень, что устраивал мне годами, так, как умеешь лучше всего, — Сыншик нежно гладит нижнюю губу парня двумя пальцами свободной руки, надавливает, проникая в горячий рот. Хансэ лижет их послушно, жмурится от боли в затылке и прогибается в спине сильнее, ослабляя хватку хоть чуть-чуть. Позволяет играть со своим языком, надавливать, и сосёт пальцы, искренне надеясь, что хотя бы не выглядит жалко настолько, насколько чувствует себя таковым, когда Сыншик зовёт наигранно ласково.       — Вот так, СэСэ. Поработай язычком ещё.       — Ты только что избил меня! — находит в себе силы возмутиться тот, но Кан надавливает ему на затылок, и Хансэ утыкается губами в возбуждение хёна.       — Ты сам нарвался.       Как бы не обижался Хансэ на такое, и в другой раз ответил бы колкостью, сейчас в животе приятно тянет от той мысли, что он может попробовать хёна. Член Сыншика почти такой же, как у него, только толще, Сыншик всё это время не касался себя, но из-за возбуждения головка выглядывает из-под крайней плоти, блестит от капель воды. Хансэ гладит его ладонью, опускаясь до мошонки, и касается губами блестящей головки, берёт её в рот и втягивает. Горячая, приятно ложится на язык.       Сыншик в свою очередь понятия не имел, что вид разбитого, слабого, униженного им Хансэ настолько заводит. Обращает внимание, насколько он больше Хансэ за счёт тренированного тела и широких плеч, и как миниатюрно выглядит До на полу между его ног, старательно вылизывая его член. Возможно, это был перебор, и нужно было остановиться, но до чего же приятно. Хансэ давится, головой двигает, сжимает губы и трётся языком, но больше половины вобрать не получается.       — Умница, — усмехается Сыншик, массирующими движениями зарываясь пальцами в светлые мокрые пряди.       Надолго его не хватает. Сыншик кончает в рот Хансэ без предупреждения, тот морщится и тут же сплёвывает сперму, за что Сыншик его ни разу не осуждает. Замечает, что младший сжимает рукой свой член у основания, и Сыншику кажется правильным помочь ему с этим. Вокалист опускается на колени напротив младшего.       — Убери руку.       Хансэ не слушается, сжимает себя сильнее и прикусывает губу. Сыншику это кажется странным, но он не отступает. Разжимает пальцы Хансэ и все вопросы отпадают сразу же. Потому что стоило ослабить хватку, как Хансэ кончает себе на живот, Сыншику даже не пришлось ничего делать. Он так хотел кончить? Сыншик не может представить       Хансэ тряпичной куклой обмякает в руках Сыншика, тяжело дышит и какое-то время никак не реагирует, затихает. Сыншик даёт младшему отдохнуть, делает воду немного прохладнее, смывает сначала белые капли спермы с живота Хансэ, пока тот полощет рот, а затем осторожно, стараясь меньше касаться красных от его рук ягодиц, омывает всё его тело.       Из ванной до кровати Хансэ добирается самостоятельно, шагая по общежитию в одном полотенце на бёдрах. Сыншик идёт следом, с колотящимся сердцем заглядывая в каждую комнату, и испытывает огромное облегчение, удостоверившись, что они всё ещё одни. Если бы хоть кто-то вернулся за то время, что они были в ванной, то непременно услышал бы крики. Не мог не услышать.       Хансэ аномально молчалив. После произошедшего ещё не сказал Сыншику ни единого слова, не удостоил даже взглядом. Игнорирует, словно его здесь и нет. Но и не прогоняет, когда Сыншик тенью заходит за ним в его комнату. Единственное — Хансэ мешкает у кровати какое-то время, затем кладёт на все приличия, — их и так уже не осталось, — сбрасывает мокрое полотенце прямо на пол, неуклюже забирается на своё место, ложась сразу на живот, и набрасывает на себя одеяло, затихая совсем. Сыншик слушает тихое дыхание и сам не знает, что сказать, приближается к кровати, сверлит взглядом расписанную чернилами спину и светлую макушку.       Сыншик не уверен ни в чём. Решительность, ключом бившая ещё десять минут назад, иссякла без следа. Но он не может оставить всё так, как есть.       Хансэ смотрит в стену, кожей ощущает, что Сыншик стоит близко, и гадает — что же творится в голове у старшего прямо сейчас? Жаль? Кан смущён? Попросит оставить это между ними и не вспоминать, словно ничего и не было?       Наверное. Хансэ мысли не читает, к сожалению или счастью.       Но Сыншик, похоже, научился. Потому что тишина слишком давит, и когда у Хансэ начинает щипать глаза от влаги, тёплая ладонь мягко касается плеча, ведёт по черным буквам ниже, к пояснице, и останавливается. Хансэ ждёт и боится, что скажет хён, но это прикосновение такое нежное, обманчиво расслабляющее.       Сыншик ничего не говорит. Тепло ладони исчезает, и Хансэ слышит, как тихо закрывается дверь.