Десять лет

      Сокджин просыпается с ощущением, что он что-то забыл. Завтракает вместе с Намджуном и собирает его на работу. Отмахивается от вопросов о самочувствии. С ним всё в порядке физически. Чувствует он себя хорошо, тревожно только как-то. Джин целует Намджуна на прощание и берёт в руки блокнот.       Двадцать первое марта. Никаких записей и планов нет.       Сокджин звонит родителям, может там что-то не так. Нет. Мама бодро рассказывает ему о покупке новой мебели и планах на отпуск. У них всё хорошо. От навязчивого ощущения отделаться не получается. Джин решает прибраться, чтобы отвлечь себя как-то. Он зарывается в какие старые бумаги на полдня. Пересматривает, перекладывает. Тут целая куча открыток, каких-то старых счетов и никому не нужных чеков. Взгляд натыкается на посеревший от времени белый конверт. Сокджин не помнит, что в нём. Он достаёт оттуда сложенный вдвое листок. Почерк Намджуна, ошибиться невозможно. Память услужливо подкидывает воспоминания о том дне, когда оно было вручено. Кажется, они были знакомы всего пару дней. Были молоды, глупы и бесконечно счастливы. Джин улыбается. Он прекрасно помнит своего верного рыцаря, доставшего документы, то кофе в небольшом кафе… их первые звёзды и бесконечные разговоры.       Сокджину тридцать пять. Кажется, Намджун просил прочитать именно в этом возрасте. Для Джина странно, что он не вспомнил о нём раньше. Парень пробегает глазами по строчкам. Сон. Смерть. Это почему-то цепляет очень сильно. На первый взгляд письмо кажется просто бредом малолетнего романтика. Но двадцать шесть — не малолетка, и не похоже, что Намджун шутит. Он никогда не смеётся над такими вещами.       Сокджин читает в третий раз и замирает с письмом в руках. Двадцать первое марта. Звонок в дверь. Полиция. Морг. Намджун лежит совершенно белый, безжизненный на холодном столе. Почему так холодно? Снаружи солнце и поют птицы, а тут так нестерпимо холодно. Могила. Гроб. Высеченные даты.       Двадцать первое марта и привкус сигарет на губах. Слишком явный, чтобы от него отмахнуться. По щекам Джина катятся слёзы. Он не может перестать плакать. Давящее чувство тревоги сменяется, уступая место животному ужасу.       Сокджин хватается за телефон. Абонент недоступен. Набирает вручную номер, который он вспомнит хоть посреди ночи. Результат тот же. Джин кидается к шкафу. Нужно одеться, бежать, возможно, он успеет, ведь в дверь ещё не позвонили.       Намджун не помнит, какой сегодня день. Накануне у него случилось какое-то безумие на работе, три переводчика свалились с отравлением, срочный проект остался на его плечах, как руководителя отдела. Намджун сидит днями и ночами, работает, сегодня важное собрание, нужно всё отдать, какое там остаться дома, он не остался бы, даже если бы вспомнил. Он обещал Сокджину беречь себя, но написать или сказать проще, чем сделать. Он опаздывает, зелёный на перекрестке уже почти закончился, делений осталось мало. — Намджун! — Отчётливо слышит парень родной голос и замирает. Откуда здесь оказаться Джину? Он же дома должен быть.       Загорается красный, дует ветер. Рядом со свистом пролетает большой автомобиль. Телефон летит из рук Намджуна вместе с пачкой бумаг. Он тяжело дышит и вспоминает, что на дворе конец марта.       Намджун резко выдыхает, зажмуривается.       Осматривается, Сокджина нигде нет. Но он точно его слышал, поэтому и остановился. Он позвал его из будущего? Изнутри Намджуна? Откуда он позвал его? Пока бешено стучит сердце, Намджун подхватывает бумаги и телефон. Он не знает, что случается с людьми, которые обманули смерть. Ему страшно. Вдруг он придёт в здание, и оно рухнет? Вдруг лифт упадёт? Или самолёт сверху? Всякое может быть. Вдруг ему суждено умереть именно сегодня и дальше никак не получится жить? Его колотит. Он возвращается домой.       И сталкивается с Сокджином на пороге.       Сердце пропускает удар, он заключает его в крепкие объятия и глубоко дышит. Всё в порядке. Он жив.       Джин не может поверить в то, что видит. Выпутывается из объятий, осматривает. Трогает руки, лицо, заглядывает в глаза. — Намджун, я нашёл письмо и вспомнил. Нет, вспомнил — не то слово. Я увидел или почувствовал. Но там была твоя могила и гроб. Курить очень хочется.       Сокджин обнимает его снова, закрывает дверь на все замки, словно здесь они в безопасности. — Мне было так страшно, и телефон не отвечал. — Джин смотрит на дверь, прижимая к себе парня. Он не знает, что хочет там увидеть, — призраков или ангела-хранителя, но ничего нет. — Я его разбил. Машина мимо пролетела. Джин, ты позвал меня, и я не вышел на дорогу, — Намджун сам на него смотрит, как будто убеждается, что он настоящий. — Джин, всё хорошо. Ты ведь просил меня остаться дома сегодня? Давай останемся. Пошло оно всё… — Вечно ты всё разбиваешь. Это второй уже за полгода. — Сокджин пытается хоть немного разрядить атмосферу. — Я теперь тебя и не пущу никуда.       Джин заваривает чай с ромашкой, им нужно успокоиться. Они сидят за столом напротив друг друга, и Сокджин протягивает ему письмо. — Там же правда всё, да? Поэтому в начале знакомства ты говорил про десять лет? А я всё удивлялся, откуда такая цифра. — Абсолютная правда, — кивает Намджун. — В неё трудно поверить, но… — он греет пальцы о чашку с чаем и вдруг улыбается. — Я это сделал, Джин. Я остался жив. Благодаря тебе.       Реальность меняется, складывается по-другому, нет никакой могилы Кима Намджуна, нет никаких похорон. Двадцать первое марта — ещё один день, за которым следует двадцать второе, потом двадцать третье… Апрель, сентябрь… Всё сложится по-другому.       В маленький домик на севере Норвегии громко стучат. Монстр гавкает у дверей. Сокджин идет открывать. Почтальон раз в месяц приносит журналы, но сегодня день не тот, да и собака давно привыкла. Может туристы. Они теряются здесь порой. Сходят с тропы в поисках острых ощущений и забредают не туда. Джин накидывает куртку, ведь придётся провожать до дороги, а это пара часов ходьбы. Он привык уже и к климату, и к законам. Десять лет ведь прошло. — Вы заблудились? Есть хотите? Я сейчас провожу вас до дороги, — Сокджин открывает дверь, задаёт вопросы и лишь после этого поднимает глаза, чтобы рассмотреть человека перед собой. Намджуну сорок шесть. Он белый, в белом пуховике, белой шапке, с белыми волосами. — Привет, — просто говорит он. И улыбается. — Привет. — Джин протягивает руку и касается чужой щеки. — Снова снюсь? Это странно, ведь, судя по тебе, всё получилось.       Сокджин улыбается, заводит мужчину в дом и усаживает за стол. Чай он готовит сам. Добавляет в стандартный имбиря и лимона, иногда яблоки и другие сухофрукты. Здесь всегда нужны витамины. — Я боялся, ты забудешь, и всё повторится. — Снишься? — Намджун снимает шапку, стряхивает с плеч хлопья снега. Разувается, треплет собаку по голове, которая перестаёт лаять, а теперь хвостом навиливает. — Джин, я вернулся. Совсем. — И садится за стол. — Прекрати. Мы уже обсуждали это с тобой, ты должен жить в том мире, — Сокджин приглядывается, — Правда выглядишь старше, словно… Нет. Глупости. Ты должен проснуться.       Джин приносит домашний хлеб и масло. Мужчина перед ним красив невероятно. Но Сокджин совсем не знает его таким, ведь тому Намджуну сейчас тридцать шесть должно быть. Намджун спокойно пьёт чай, откусывает хлеб. Он стабилен, как норвежский фьорд, реален даже более чем. — Сокджин, я вернулся к тебе. Я же обещал, — повторяет он и смотрит ему в глаза. — Я живой.       Джин подходит к нему, становится рядом и прижимает голову Намджуна к своей груди. Он перебирает его волосы, проводит рукой по спине. Сокджину страшно поверить в такую реальность. — Где ты был эти десять лет? — Лучше тебе и не знать, — вздыхает Намджун. — Но тебя там не было. — Как же ты там? Десять лет без меня. — Джин садится перед ним на корточки, рассматривает. — Красивый очень. Правда мой? Навсегда? Намджун касается руками его лица. Гладит щëки большими пальцами, скулы, виски. — Правда твой. Мы состаримся вместе. Сокджин щурится от удовольствия. Он ещё будет просыпаться ночами, прижиматься и, уложив голову на грудь, слушать биение сердца, переживать, стоит только Намджуну выйти за порог. Но он будет держаться, не выдаст этого странного беспокойства. — Я дождался тебя… — Сокджин целует его руки. — Правда, нас теперь трое. Самоеда Монстром зовут. — Всегда хотел иметь дома собаку, — улыбается Намджун и тянется к любимым губам.       Джин целует осторожно и медленно, ему хочется прочувствовать всё. Вспомнить. Он встаёт на ноги, тянет Намджуна за собой. У него кровать небольшая, заваленная пледами. Клетчатые, однотонные, в полоску или ромбик, с десяток точно. Пахнет какими-то травами. Сокджин тянет его сюда, просто чтобы обнять, лечь рядом. — Ты здесь совсем замёрз один, — ворчит Намджун, вытягиваясь в постели. Обнимает Джина и ищет губами уже его шею, прикрыв глаза. — Намджун, у меня десять лет никого не было. — Сокджин вздрагивает, дыхание учащается, и голова кругом от всего этого. — Как будто у меня было…       Намджун накрывает его собой, уложив на спину, водит руками по телу, проверяет, всё ли там такое, как он любит. Губами водит по шее, вверх и вниз, словно рисует что-то. Дышит его запахом. В этой кровати Джину ещё не было так жарко, даже когда валялся с температурой. Он ещё не совсем уверен, не совсем понимает, и всё это так странно. Сокджин порой прокручивал подобную ситуацию, чтобы было. И был уверен, что кинется на шею сразу же. Но сейчас чувствует себя судёнышком в огромном океане. Рыбак как-то заплыл сюда случайно, он оглядывается по сторонам и не может понять, что делать дальше. Где здесь север, юг или какой другой ориентир. Море огромно, ласково, оно обнимает и бьёт осторожно о борт. Может, стоит поддаться и просто поверить течению. Джин поглаживает чужую спину, иногда забирается в волосы. — Родной. — Голос дрожит. Намджун приподнимается, чтобы увидеть лицо Сокджина. — Простишь меня? — спрашивает вкрадчиво. — За то, что вернулся? — Джин не может сдержаться и снова касается чужого лица. Намджун так изменился за эти десять лет и остался всё таким же. Сокджин шепчет, заглядывая в глаза. — Ни за что не прощу, буду любить до конца. — За то, что тебе пришлось так долго ждать.       Намджун подхватывает его под бёдрами и перекатывается в сторону, откидывает голову на подушку и озорно улыбается, держа Джина прямо за ягодицы, прямо под одеждой, в процессе кувырка как-то туда забравшись. — Главное, что ты вернулся. И ты тот самый. Именно мой. — Сокджин целует его в нос и улыбается. — Руки наглые точно твои. Вот никто так не может. — Остальные части тела проверить не хочешь? — Намджун играет бровью, как настоящий соблазнитель. — Тааак! — Джин забирается руками под свитер. — Живот, бока, грудь... — Хмурится. — Не понятно. Надо снимать! Он смеётся и тянет свитер наверх, оголяет живот и сползает вниз. Касается губами открывшегося участка кожи. Прижимает руки, ведёт вверх от пояса до груди. Намджун словно в анабиозе был. Он постарел за эти десять лет, но не изменился, всё такой же подтянутый. Хотя морщинок на лице прибавилось. Сокджин укладывает его на спину и седлает бёдра. — Сними его совсем, я хочу ещё… смотреть. Намджун порывисто раздевается. Он скорее худой, чем подтянутый, не занимался давно. — Ну как? Так лучше? — с улыбкой он цепляет пуговицу на своих штанах и расстёгивает, не снимает, оставляет так, как приоткрытую дверь. — Так замечательно. — Сокджин ёрзает и устраивается поудобнее. Он опирается на обе руки и придирчиво разглядывает чужую грудь. — Вот здесь всё изменилось. — Проводит пальцем по ключице, затем припадает губами, пробует языком и отстраняется. — Хотя нет, всё так же. Наверное, вот здесь! Джин движется в своих исследованиях вниз. Ласкает руками и целует, касается языком и снова губами. Сокджин доходит до самого интересного и замирает в нерешительности. Забирается рукой под ткань штанов, гладит, сжимает сквозь бельё и двигается сам в такт своей руке, проезжаясь по чужим ногам. Приоткрывает рот, облизывает губы. Гладит. Сжимает коленями ноги Намджуна, раздумывает секунду. Джин спускает штаны до колен, отмахиваясь от чужих рук, снимает свои, оставаясь в одном белье и садится сверху, прижимается. — Без тебя было очень одиноко, любимый!— Намджун хватает его за бёдра и снова меняется с ним местами, кладёт Джина на спину, лежит на нем сверху.       Губы обжигает, шею, кусается слегка. Белья на Джине очень скоро нет — Намджун стягивает с них обоих оставшуюся одежду, ничего не должно мешать их телам соприкасаться. Сокджину стыдно ужасно. Он же не подготовился никак. Физической работы здесь хватает, поэтому проблем с лишним весом или подобного нет, да и душ каждое утро. Но всё равно! Джин пытается прикрыть себя чем-нибудь, подтягивает плед к боку, тянет его на себя. Понимает, что смотрится странно и глупо это, но «Вот тут что-то не очень хорошо» перевешивает. — Эй, Джин-а, — урчит Намджун, откидывая плед подальше. — Ты стесняешься меня? Ты забыла меня, моя развратная принцесса? — И улыбается ласково, по бедру поглаживая. Сокджин закусывает нижнюю губу и с сожалением понимает, что ему не дотянуться до своего укрытия. — Здесь пища просто калорийная, мяса много нужно, — Джин оправдывается, а потом закрывает лицо руками и посмеивается. — Прости. Я просто переживаю, что мне уже не тридцать. — Так и мне не тридцать.— Намджун улыбается и обхватывает всю его мошонку рукой, сжимает чувственно. — Но я хочу тебя так же сильно, как и двадцать лет назад, Сокджин! Джин охает и цепляется руками за чужие плечи. Он тоже хочет, очень. Сокджин тянет его на себя, целует страстно и долго. Насытиться не может. Ему хочется прикоснуться к Намджуну губами везде. — Я там ещё не всё проверил. — Облизывается. Намджун прижимается горячим членом к его ноге. — Так проверь же… — Улыбается, волосы его перебирает, целует ещё раз.       Сокджин думает сначала перевернуться, а потом плюёт на это, лишние движения. Он, хищно облизываясь, сползает вниз. Приходится немного поднапрячься, но оно того стоит. Джин берёт чужой член в руку, ощущения всё те же. Сокджин ничего не забыл. Но всё равно немного волнуется, гладит, смотрит. Намджуну, скорее всего, неудобно так стоять, опираясь на руки, но Джин надеется, что ради этого потерпит. Сокджин проводит руками по чужим бёдрам, открывает рот и следом нажимает на ягодицы. Член партнёра он обхватывает губами плотно. Сначала только головку, проводит языком по кругу. Корректирует направление и давит на ягодицы сильнее, забирая почти всё. Стоит у Намджуна, как в двадцать. Точно никаких изменений. — О, боже мой… — Он заглядывает вниз и выдыхает судорожно. — Сокджин-а… как мне этого не хватало!       Джин бы улыбнулся, если б мог, но у него есть дела поважнее. Он помогает себе рукой и заодно контролирует то, насколько берёт, практики всё же давно не было. Другой гладит поясницу, живот, достаётся бедрам и ягодицам иногда. Сокджину не так важен финал, как процесс. Поэтому он давит во рту языком, выводит им круги.       Намджун наклоняется и тычется лбом в подушку. Рукой касается головы Джина, гладит её, ласково так, нежно, соскучился ужасно, слов нет, выдохи рваные, стоны короткие, сладкие. Сокджин от удовольствия закрывает глаза, ему так приятны такие простые прикосновения, они очень о многом говорят. Он старается доставить удовольствие, максимально. Поэтому плотнее сжимает губы и сосёт ритмично, помогает рукой, немного прокручивая ей по спирали. — Джин-а, детка… Десять лет! — Намджун срывается, сжимая его волосы в кулак, рычит возбуждённо, и член становится совсем каменный. — Угу... — Сокджин подключает и другую руку, поглаживает ей вокруг, мошонку немного сжимает. Ему нравится, почти вынув, провести по головке языком и снова взять поглубже. — Я хочу в тебя, — грудно и низко звучит. — Иди ко мне… Сокджин снова проводит по всей длине языком, хочется ещё немного. Дай ему волю - и не остановится. Он переползает снова наверх, цепляется за шею Намджуна одной рукой, за затылок другой и закидывает ноги, обвивая чужую талию. Джин бы всю жизнь так провёл. Он тянется к губам, вылизывает их, проникает язычком между и лишь после целует по-настоящему, глубоко, влажно, пошло. Намджуну не до смазки. Но он ещё помнит, как это — подготавливать Джина лишь только пальцами и слюной. Такое нельзя забыть, как и вкус его губ, как и его стоны. Намджун очень хочет их слышать, осторожно вводя в него мокрый палец, не причиняя сильной боли. Сокджин почти не отслеживает этот момент, он слишком поглощён человеком рядом с собой. Он только сейчас может сказать, что осознал, понял, кто постучался в его дверь. Джин любит глазами, руками. Гладит, сжимает, целует и стонет от всего сразу, от множества чувств и ощущений одновременно.       Намджун помнит, что с ним было. Всё до мелочей. Но теперь забывает. Реальность снова меняется, постепенно, неуловимо, приходит в норму, стабилизируется.       Он Ким Намджун, который умер. Но никогда не умирал.       Под ним Ким Сокджин, который жил без него десять лет, но никогда не жил без него (если только до их первой встречи). У них есть общая собака, которая лежит сейчас у дверей и охраняет дом от непрошеных гостей и бед. Они на севере Норвегии, но в доме тепло, а в их постели — жарко. Ким Намджун, подготовив Ким Сокджина, берёт его членом, входит полностью, стонет в любимые губы. Вторая реальность обволакивает первую, успокаивает, заполняет. Так же, как Намджун заполняет Джина, не оставляя в нём никакого одиночества и никакой боли. Только удовольствие.       Сокджину хорошо. Он раскидывает руки и улыбается пьяно, оторвавшись от поцелуя, правда, ненадолго. Намджуну так двигаться сложнее. Джин не пушинка, особенно, когда висит практически, держит. Но он не может по-другому и не хочет. Ему нравится целоваться, пока не закружится голова, и когда Намджун входит глубоко, тоже безумно, до покалывания где-то в пятках. Он подаётся навстречу, прогибается в спине и левитировал бы, если мог. Намджун сажает его, меняя позу в какой-то момент, прижимает грудью к груди, ласкает спину руками, царапает, сжимает ягодицы, подкидывает бёдрами вверх, согнув ноги в коленях. — Жизнь моя… — И даже в такие моменты остаётся место для таких пронзительных слов. — Тогда ты мой смысл... — Сокджин и не помнит уже, просто знает, что жизнь без смысла невозможна. Существование — да, но не жизнь.       Намджун обжигающе горячий, но в его пламени хочется греться, к нему хочется припадать губами. Джин касается ими шеи, держит, отпускает. Заваливается вперёд, меняя положение и оказываясь сверху. Движется. Неважно даже как, быстро или медленно. Джин делает так, как захочется. И ему хочется поцеловать туда где сердце, зачем себя сдерживать. Намджун гладит его по спине и бёдрам, позволяет, слегка подмахивает. И смотрит, долго смотрит, не может насмотреться.       Он уверен, что Джин останется красивым и через двадцать лет. То, что любишь, — всегда красивое.       Сокджин ловит его руку и кладёт на свой член. Он может и сам, но так приятнее, больше ощущений. Джин входит во вкус, в ритм. Движется в одном темпе, упираясь руками в грудь партнёра. Намджун сжимает его пальцами, пробегается по всей длине, а потом вторую руку подключает к процессу и дрочит, плотно зажимая между ладонями. Сокджин останавливается. Он сжимает член Намджуна внутри и кончает с громким и продолжительным стоном, и даже сам не может понять, почему это приносит столько кайфа и такое облегчение, будто не было этого много лет. Ноги начинает покалывать как после пробежки. Джин улыбается совершенно счастливо, размазывает свою сперму большими пальцами по чужому животу. У него словно открывается второе дыхание, и Сокджин движется снова, быстро и чётко.       Намджун вскидывается, прижимается губами к шее партнёра, держит его спину и кончает в него, рыча от ощущений. — Я тебя люблю! — Сокджин обнимает его за шею и бодает лбом висок. — Расскажи, что тебе сегодня снилось. Люблю слушать твои истории. — Дурацкий был сон, если честно. — Намджун продолжает гладить его по спине. — Неприятный даже. — Тогда не вспоминай. — Джин проводит рукой по лбу Намджуна, словно стирает все воспоминания. — Оставайся со мной. Здесь. В реальности.       Намджун целует его пальцы, и сон, в котором он провёл десять лет в гробу, перестаёт существовать. Покидает их, оставляя впереди только светлое, очень приятное будущее. Как минимум, ещё на десять лет вперед.              Как максимум — навсегда.