yoongi's nightmares

#np: years & years - traps

«я не знаю, какой у меня болевой порог, но чувствую его близость». (с)

Все происходящее больше похоже на старый дешевый инди-хоррор со смазанными пикселями и странными очертаниями фигур и теней впереди, по сторонам, за спиной – повсюду. Эти фигуры расплываются перед глазами, превращаясь в размытые пятна, пока Юнги неторопливо пробирается сквозь толпу, надеясь как можно скорее оказаться на улице. Присутствующие уже не пытаются облапать его со всех сторон, но в голове Юнги все равно успевает промелькнуть едкое и раздраженное: «Черт возьми, я ненавижу вечеринки». Оказавшись наконец на улице, Юнги застегивает кожанку и неспешно плетется в сторону дома. Юнги не выпил ни грамма алкоголя, даже не закурил ни разу – появился на студенческой вечеринке чисто для галочки. Потому что позвали, сделали вид, что он важен, что на него никому не наплевать. Время – около трех часов ночи. На пустынных улицах – ни души. Никого, кто мог бы нарушить спокойствие Юнги и его пребывание наедине с самим собой. Все вокруг такое туманное и темное, улица странной рябью мелькает перед глазами. Неоновые вывески магазинов и баров давно потухли, да и вся улица будто мертвая, совсем не дышит – только бледные фонари усыпают одинокий тротуар. И Юнги неспешно бредет по этому тротуару своими странными, размашистыми шагами, сдирая носки кед и наступая на собственные развязанные шнурки. Прячет руки в карманы джинсов, оглядывается в сторону промелькнувшего справа темного переулка и останавливается. Прислушивается. Темные полотна кирпичных стен разрисованы граффити, усыпаны объявлениями и вывесками, которые рябят перед глазами, создавая неясную кашу из текста и фотографий. Картинная галерея, уличное искусство – потерянные и брошенные среди одинокой улицы, следы и отпечатки неизвестных, случайных прохожих; таких, как Юнги. Проезжая часть рядом с тротуаром тоже пустует. Юнги пристально смотрит на улицу, которая неторопливо ведет куда-то вниз, и запоздало осознает, что его дом будет на противоположной стороне. Ему нужно было перейти немного раньше, на светофоре, но возвращаться туда Юнги смысла не видит. Все равно машин на дороге нет, как и малейшего намека на их появление – не смущает Юнги даже наличие совсем рядом поворота, из-за которого в любой момент может появиться мчащийся автомобиль. Юнги перфекционист, он привык все делать правильно, в том числе и переходить дорогу в специально отведенных для этого местах. Поэтому сейчас он останавливается и как-то неуверенно мнется – слишком трезвый, чтобы позабыть о собственной безопасности. Инстинкт самосохранения и паранойя вроде как еще на месте и деваться никуда не собираются. Поэтому Юнги тяжело вздыхает, отпихивает ногой в сторону какой-то маленький камушек и делает первый шаг на проезжую часть, которая вблизи кажется намного шире. Свет уличных фонарей бледный и едва заметно мигает, но Юнги все равно замечает даже самые мелкие трещинки в асфальте. Неторопливо плетется по дороге, смотря себе под ноги и вслушиваясь в звенящую тишину вокруг. Тишина настолько мертвая, но несмотря на это назойливая – буквально пробирается в разум едким, непроглядным туманом. Юнги даже на мгновение думает о том, что, может, стоит начать говорить с самим собой, лишь бы ее чем-то заполнить. Думает и тут же осекается, слыша пронзительный сигнал автомобиля и чувствуя яркий, проникающий под самую кожу свет фар совсем рядом с собой, буквально в одном шаге. Юнги успевает лишь повернуть голову и утонуть в этом белом свете как от большого прожектора; а затем свет резко потухает, и все вокруг стремительно погружается в темноту, сопровождающуюся писком в голове и сильной пульсацией в висках. Улица, окружившая Юнги, исчезает.

.

flashback Утро стучится в окно назойливыми лучами, звон будильника напоминает о начале нового дня, в котором Юнги, если говорить откровенно, совсем не хочется просыпаться. Но он просыпается, поднимается с кровати, прячет солнце за темной шторой и лениво плетется в ванную. Долго рассматривает в зеркальном отражении собственные синяки под глазами, бледную кожу, царапины на руках, неизвестно откуда взявшиеся. Сам себе Юнги иногда напоминает героинового наркомана, но на самом деле это его обычная внешность, привычная. Созданная из ежедневного стресса, навязанных самому себе депрессивных мыслей и стремления делать все правильно неизвестно для кого и с какой целью. Словом, сам Юнги является наилучшим отражением жизни, которой он живет. Такой же истощенной и бледной, пустой и одновременно переполненной, стрессовой и тоскливой, но в то же время полной чувств и эмоций. Жизни, которой нет определенного объяснения – она не хорошая и не плохая, она просто нейтральная, спокойная и размеренная. Такая, какой, возможно, и должна быть. Юнги принимает душ, завтракает и запоздало вспоминает, что не прочел ни один конспект из толстой тетради, заполненной размашистыми записями лекций. Вспоминает и плюет на это, закидывая рюкзак на одно плечо и выходя из дома, по пути допивая утренний апельсиновый сок. Дорога до университета занимает всего несколько минут, которые Юнги предпочитает каждое утро проходить пешком, несмотря на наличие машины – не видит смысла так глупо тратить бензин. Да и погода по утрам замечательная – солнечная, но немного прохладная; и так тихо вокруг, что остается только с восхищением наблюдать за ленивым, просыпающимся городом, не заботясь о том, что можно куда-то опоздать. Вот и Юнги не задумывается – только смотрит вокруг, на витрины и вывески, на людей, смотрит с абсолютно безразличным взглядом, но при этом в мыслях у него полная неразбериха творится. Что-то из учебного материала, какая-то сцена из вчерашнего дешевого ужастика, посмотренного на ночь, отрывки интернет-статей и мысли о том, что нуне, идущей по тротуару ему навстречу, совершенно не идет отвратительный оттенок ее помады; Юнги сам не знает, откуда такие мысли. На первой лекции Юнги непреодолимо клонит в сон – он прямо-таки отключается, постепенно засыпая и положив голову на почему-то замерзшие ладони. Чтобы не уснуть окончательно, пытается отвлекаться, рассматривая однокурсников, с которыми он особенно никогда не был близок. Сначала скользит взглядом по первым рядам, где сидят главные заучки, тщательно впитывая занудную лекцию; в общем-то, чем дальше ты сидишь от преподавателя, тем сильнее тебе плевать на то, что он говорит. Юнги всегда сидит на последнем ряду. Через место от него – тощий паренек, как-то боязливо придвинувшийся к окну. Юнги знает, что его зовут Чимин и что он вовсе не из тех, кому не нравится учиться – очевидно, он просто боится лишнего внимания к своей персоне, поэтому и выбрал себе место в самом дальнем углу, отстранившись от всех. Он внимательно записывает каждое слово лекции, вообще ни на что не отвлекаясь, и Юнги невольно завидует такой концентрации – у него самого даже тетрадь не открыта. При этом выглядит Чимин совершенно здоровым и отдохнувшим – нормальный цвет кожи, никаких синяков под глазами, спокойный и сосредоточенный взгляд. Юнги бы, возможно, даже считал бы самого себя красивым, если бы выглядел так. Но что есть то есть, и как бы он ни пытался успевать за собственным темпом жизни, эта самая жизнь все равно не упускает возможности как следует над ним поглумиться, делая его похожим на оживший труп. В какой-то момент Чимин отвлекается от своего конспекта, и они с Юнги встречаются взглядами; нет, даже не так, они ими в открытую сталкиваются – резко и неожиданно, и каждый тотчас находит правильным отвернуться. Юнги задумчиво и совершенно безразлично рассматривает ровную поверхность деревянной парты, думая о том, что же это такое было сейчас. Но мгновение быстро забывается, и уже к концу пар Юнги даже не вспоминает о том, сколько робости и неизвестного испуга было в секундном взгляде Чимина – такое ощущение, что он не Юнги, а всем своим смертельным страхам в глаза посмотрел. Юнги немногое знает о своих однокурсниках – разве что то, что все они из богатых семей, дети успешных родителей. А вот про Чимина Юнги не знает ничего – поговаривают, что он сирота, но с неплохим наследством, о котором предпочитает никогда не заикаться. Юнги не знает, кто он такой, с кем общается, чем живет. Не знает – да и это мало его волнует, потому что с недавних пор люди, которые его окружают, совершенно перестали волновать Юнги, занимать одно из главных мест в его голове. Юнги больше не думает об окружающих, не стремится общаться с кем-либо или заводить друзей – люди не вызывают у него неприязни или открытого отвращения, но он, если говорить начистоту, всеми силами старается держаться от них подальше. Просто Юнги нравится вести такой способ жизни – люди не тянутся к нему, а он не спешит тянуться к людям. Инстинкт самосохранения срабатывает полностью на подсознательном уровне. После окончания лекции староста оставляет на каждой парте небольшой клочок бумаги с напечатанным приглашением на студенческую вечеринку, которая состоится в эту субботу в ночном клубе неподалеку от университета. Суббота у Юнги ожидается одинокая и тоскливая, как и обычно, и он не планирует ее предавать, но все равно складывает листок пополам и прячет в задний карман джинсов – подумает еще, может, захочет куда-то выбраться. А вот Чимин быстро и резко, будто бы даже демонстративно разрывает листок на две части, комкает их в руке и, сопровождаемый гневным взглядом старосты, выходит из аудитории. Похоже, Юнги здесь больше не главный интроверт. А в субботу внезапно накатывает что-то такое особенно тленное и тоскливое, пробирающееся под самую кожу и заставляющее все внутри дрожать тонкой натянутой струной. У Юнги странное, совершенно необъяснимое и неконтролируемое им самим настроение – ему хочется то ли расплакаться, то ли громко рассмеяться. Но он лишь надевает порванные джинсы и кожанку, не уделяет ни секунды времени укладке волос, оставляя их в привычном состоянии – взъерошенными и растрепанными, с немного отросшими темными корнями. Долго смотрится в зеркало в ванной, не замечает ничего нового – разве что только больше усталости в глазах. Выключает всюду свет, распихивает по карманам телефон, пачку сигарет, ключи от квартиры и немного денег; выходит на вечернюю улицу, предполагая, что вечеринка началась примерно час назад. Юнги думает, что наверняка пожалеет о том, что вышел из дома. end of flashback

.

Все плывет и теряется в вязком тумане (на этот раз светлом), когда Юнги пытается открыть глаза. Его ослепляет даже бледный свет потолочной лампы, а собственное дыхание и писк аппарата жизнеобеспечения кажутся оглушающими. Хочется заткнуть уши и никогда больше ничего не слышать – никаких звуков, ничьих голосов, потому что от любого, даже самого тихого и мимолетного писка голова болит просто невыносимо. Юнги не чувствует рук и ног, не чувствует собственного тела и ничего не видит – но так всего секунду, пока он окончательно не приходит в себя. Только теперь вместо тупого и всепоглощающего «ничего» Юнги чувствует лишь резкую боль и ломоту во всем теле. Хочется кричать, но он не кричит – не может издать ни звука. – Как себя чувствуете? – раздается противный и какой-то скрипящий голос над головой, от которого Юнги жмурится и пытается отвернуться. Он явно нехило так напичкан лекарствами – иначе почему прямо сейчас он видит под собой больничную кушетку, но при этом чувствует себя так, словно левитирует в воздухе? – Вы можете ответить на вопрос? Юнги не может. Он не может даже до конца осознать, где находится, и вспомнить, что произошло, – о каком общении вообще может быть речь? Владелица противного голоса уходит спустя несколько секунд, захлопывая за собой дверь, и примерно сразу же Юнги вновь проваливается в темноту. Приходит в себя через какое-то время и снова почти как перед этим – но в этот раз ему уже немного легче, ведь он может хотя бы немного повертеть головой и осмотреться. Но это ничего не дает, ведь за окном ночь, а источников света в помещении никаких – только бледная потолочная лампа из коридора, лучи которой едва ли проникают сюда. Во время второго пробуждения Юнги отчетливо понимает только одно – он все-таки в больнице. Понимает – и отключается снова. Третий раз Юнги приходит в себя уже под утро – за окном брезжит розоватый рассвет, а тусклые, едва прорисованные в поле зрения очертания палаты уже более-менее четкие, не такие темные и расплывчатые, как ночью. Юнги рассматривает тесную комнатку, больше похожую на картонную коробку, неторопливо проходится взглядом по аппарату жизнеобеспечения, капельнице, стоящей рядом с его кушеткой, и спотыкается взглядом о тонкую иголку в собственной вене. Вздрагивает всем телом, но не вытаскивает ее – только откидывается на подушку и смотрит в потолок, стараясь выровнять сбившееся дыхание. На тумбочке рядом с кроватью лежит единственный предмет – маленькое зеркало, – но Юнги преодолевает желание потянуться к нему рукой и посмотреть все-таки на себя. Ему просто страшно от того, что он может увидеть. Юнги лежит так, по ощущениям, несколько часов. За дверью неторопливо снуют люди, отдаленно и совсем близко слышатся голоса, но в его палату ни разу никто не заходит. Юнги считает трещинки на потолке и упускает тот момент, когда в палату начинают проникать назойливые солнечные лучи, от которых у него почему-то темнеет перед глазами и сильно кружится голова. Но он не может подняться с кушетки, чтобы зашторить окно, как и не может позвать кого-то в палату – Юнги почему-то кажется, что его голос попросту исчез в одно мгновение. Взгляд Юнги падает на стул рядом с кушеткой, на котором лежит его грязная, наверняка порванная во всех местах одежда, и все в его голове начинает складываться в более-менее отчетливую картину произошедшего. В мыслях мелькают темные, нечеткие обрывки ночи, пустынная улица, тусклый свет фонарей, носки собственных затертых кед, трещинки в асфальте и… машина. Точно, машина. Ослепляющий свет фар, громкий автомобильный сигнал и следующие за этим звенящая тишина и непроглядная темнота. Юнги вздрагивает всем телом, в котором по-прежнему чувствуется непреодолимая ломота, и рвано вздыхает, пытаясь осмотреть себя; вроде бы, все цело – гипс нигде не наложен, руки и ноги только перебинтованы в некоторых местах, и тугой бинт, судя по ощущениям, наложен на живот. Возможно, напоролся на что-то, когда упал – разбитую бутылку или просто большой осколок стекла. Голова кружится, в висках больно давит, а перед глазами все расплывается – наверное, заработал сотрясение мозга. Интересно, как далеко Юнги отлетел в тот момент, когда его сбил автомобиль? Думать об этом нужно, но просто невыносимо прямо сейчас, так что Юнги снова отключается, упорно игнорируя сильную головную боль. В четвертый раз Юнги приходит в себя вечером, когда за окном уже темно, а в палате включен электрический свет потолочной лампы – значит, кто-то все-таки заходил. И заходит снова – дверь с тихим скрипом отворяется, и в палате появляется медсестра, которая с облегченным вздохом улыбается, очевидно, радуясь тому, что Юнги в очередной раз пришел в себя. Только вот Юнги этому совсем не рад. – Как себя чувствуете? – повторяется она, останавливаясь возле кушетки и бросая беглый взгляд на аппарат жизнеобеспечения, который по-прежнему противно пищит, буквально вытесняя все мысли Юнги. – Как будто я умер, – шумно выдыхая, говорит правду Юнги. Лицо медсестры остается невозмутимым. – Вы попали в серьезную аварию и действительно могли умереть, – отвечает она как-то наигранно и шаблонно, но, возможно, Юнги это лишь кажется. – Повреждения на теле довольно сильные, но при приеме лекарств, смене повязок и постоянном отдыхе к осложнениям не приведут. То, что вы остались в живых, – действительно чудо. У Юнги хватает сил лишь слабо усмехнуться в ответ – он в чудеса никогда не верил и сейчас не верит. Если он выжил, значит, это должно было произойти – вряд ли только он когда-либо сможет узнать, почему. – Человек, который вас сбил, сейчас находится в коридоре прямо за этой дверью, – спокойно продолжает медсестра, а Юнги лишь нервно вздыхает в ответ. – Он приехал в больницу вместе со скорой и прождал здесь весь день, который вы провели в отключке. Она медлит какое-то время, а затем продолжает: – Его дальнейшая судьба в вашем распоряжении, но сейчас он хочет увидеться, – короткая пауза. – Не думаю, что вы это одобрите. – Пусть зайдет, – тихо отвечает Юнги, опять видя, как потолок плывет перед его глазами. – Но… – Пусть зайдет. Медсестра лишь кивает в ответ и выходит из палаты. А спустя несколько секунд дверь снова отворяется, и Юнги слышит тихие, шаркающие по паркету шаги. У него нет сил даже повернуть голову, но он с невероятным усилием воли делает это, пытаясь сфокусировать взгляд на вошедшем. И когда у него это получается, Юнги кажется, что он готов потерять сознание снова. Возле самой двери стоит Чимин в окровавленной рубашке и смотрит на него растерянно – без жуткого страха и беспокойства, как это бывает в кино, а просто растерянно; словно он не помнит собственного имени, словно не знает, где находится и по какой причине. Юнги хочет что-то сказать, но фигура Чимина перед глазами двоится и рябеет, взгляд застилает туманная пелена, а в голове снова что-то навязчиво гудит. Юнги пытается не сдаваться этому состоянию полнейшей слабости на грани жизни и смерти, потому что слабым он быть не хочет. Чимин тихо говорит что-то, но Юнги не слышит – не разбирает ни слова, даже пытаясь читать по губам. – Я… не могу… – только и успевает тихо, хрипло произнести он, а затем снова проваливается в темноту.