yoongi's nightmares

#np: the pretty reckless – under the water

«и я скатываюсь в черную яму в ней изгои, отбросы и трупы убитых животных я сломал себе шею и позвоночник на ее грязном дне». (с)

Юнги снятся кошмары. Они не столько страшные, сколько попросту необъяснимые – смазанные лица, призраки на улицах, голоса, твердящие что-то неразборчивое, и чей-то громкий крик. Юнги кажется, что он умирает во сне, а проснуться не может – у него просто не получается приказать себе открыть глаза, поэтому он терпит все эти ужасающие картины собственного подсознания, наверняка со стороны выглядя очень обеспокоенно и тревожно. А когда он приходит в себя, то будто бы заново начинает дышать. – Как ты? – тихо раздается надломленный голос откуда-то справа, и Юнги не решается повернуть голову. – Совсем плохо? – Совсем, – хрипло отвечает Юнги. Он просто не привык отвечать на подобные вопросы – обычно, когда ему действительно плохо, никто об этом не спрашивает. Рукава окровавленной рубашки Чимина закатаны до локтей, костяшки на его руках стерты в кровь, а сам он впервые для Юнги выглядит действительно болезненно – поникший и бледный, с невероятной усталостью в глазах, как будто это он пострадал так сильно, что не может даже подняться с чертовой больничной кушетки. Мысли Юнги невольно переключаются на его собственный внешний вид – наверняка на его лицо сейчас попросту невозможно смотреть. – Все ведь будет в порядке? – спрашивает Чимин с какой-то искренней, но надломленной надеждой в голосе. – Я просто сам не понял, как это произошло, я… – Не оправдывайся, – резко прерывает его Юнги. – Не надо. Не сейчас. Юнги на самом деле чувствует себя крайне потрепанным. Он много раз дрался, и побои были действительно серьезными и болезненными, но так, как сейчас, он не чувствовал себя никогда. Все кости как будто ломаются одновременно, кожа словно трещит по швам и сгорает в огне, но при этом боль настолько тупая и какая-то слишком глубоко запрятанная, что Юнги даже может сказать, что ничего не чувствует. Но стоит ему только пошевелиться, как вся скрытая боль резко дает о себе знать. Он думает, что ему придется пробыть здесь еще приличное количество времени, и от этой мысли ему ни радостно, ни тоскливо – просто никак. Останется в больнице, и что с того? Дома его никто не ждет, разве что на телефоне уже около десяти пропущенных от мамы, потому что они созваниваются каждый вечер. Юнги одиночка, он никому здесь не нужен, и никто не будет рваться его искать или помогать ему. Так что его времяпрепровождение в больнице можно было бы даже назвать внезапными каникулами и отдыхом от учебы, если бы Юнги не чувствовал себя действительно паршиво. Паршиво настолько, что любое движение кажется пыткой. – Ты действительно сразу же позвонил в скорую? – у Юнги хватает сил только на тихую, слабую усмешку. – Я бы на твоем месте сбежал. – Сбегают слабые и трусливые, – спокойно отвечает Чимин, но от внимания Юнги не ускользает то, как слабо дрогнул его голос. – Даже если я сяду за решетку, то хотя бы с чистой совестью. Мысленно Юнги смеется. Но внешне лишь слабо улыбается, глядя в потолок. Вряд ли в нынешнее время еще остались люди с чистой совестью – у всех свои грехи и тайны, свои скелеты в шкафу; все ошибаются – кто-то намерено, а кто-то специально, но это не значит, что всех справедливо наказывают. Потому что справедливости не осталось тоже – иссякла уже очень давно. Остался лишь выбор, который мы совершаем – единственный правильный. – Не сядешь, – спокойно отвечает Юнги. – Я выслушаю тебя позже, когда мне не будет так сильно хотеться сдохнуть, а пока… Он непроизвольно поворачивает голову в сторону окна и резко обрывает фразу, вздрагивая всем телом. В глазах Юнги темнеет, а голова кружится – он хочет закричать, но, похоже, голос исчез снова. Возле окна едва различимо прорисовывается полупрозрачный силуэт девушки – она делает шаг вперед, выходя под тусклый свет лампы, и в глазах ее нет ничего, кроме жуткой, мертвой пустоты. Девушка вытягивает вперед длинную костлявую руку, и Юнги с невероятными усилиями приподнимается на кровати, всем телом впечатываясь в стену позади себя, будто надеясь, что она сможет его поглотить и спрятать. – Что такое? – раздается обеспокоенный голос Чимина, и призрак тут же растворяется в воздухе. – Что случилось? Юнги глубоко рвано вздыхает, и даже это сопровождается сильной болью, вспыхнувшей во всем теле. Он почти готов с криком звать медсестру и умолять уколоть ему что-нибудь, лишь бы он поскорее уснул и проспал еще как минимум неделю. И проснулся чтобы без этой то обжигающей, то леденящей, то парализующей все тело боли. Наверное, он сильно ударился головой, и из-за этого начались галлюцинации. Он чувствует себя потерянным, опустошенным и крайне напуганным – Юнги далеко не неженка, но все происходящее кажется ему натуральным пиздецом. – Я… не знаю, – тихо отвечает он, медленно опускаясь на подушку и по-прежнему не отводя взгляда от того места, где еще несколько секунд назад ему некто привиделся. – Я, кажется, увидел что-то… Юнги прерывается, нервно сглатывает и через силу отворачивается, снова смотря в потолок. Похоже, он опять начинает терять сознание. Юнги приходит в себя странными рывками – открывает глаза на несколько секунд и, обессиленный, закрывает снова. Но в те секунды, когда он может адекватно мыслить, он понимает, что Чимин никуда не уходит и продолжает сидеть рядом с ним – может, тихо посапывает на своем стуле, а может, просто наблюдает за бессознательным Юнги, боясь что-либо упустить. С каждым пробуждением картинка серого потолка перед глазами все четче, а в голове не так мутно, и в целом Юнги становится спокойнее. Тупая ломота во всем теле никуда не девается, но ее не сравнить с той болью, которую он чувствовал до этого – на этот раз это просто похоже на непреодолимую усталость. В неспокойном сне проходит еще один день, в какой-то момент Юнги просыпается и видит, что стул рядом с его кроватью пустует – Чимина больше нет рядом. Пугающие силуэты и призраки больше не появляются, приходит только медсестра, которая меняет Юнги повязку на животе и вкалывает обезболивающее – на сгибе левой руки остается маленький синяк от иголки. Затем Юнги снова спит – спит долго и неспокойно, так, что сам начинает уставать от своего сна. Юнги перестает различать день и ночь, перестает пытаться взглянуть на настенные часы, перестает тянуться холодными пальцами к лежащему на тумбочке зеркалу. Только спит, по ощущениям, бесконечно, и все – словно маленький ребенок. Говорят, во сне организм восстанавливается. Юнги хотел бы, чтобы это действительно было так. Когда он впервые просыпается с осознанием того, что действительно отдохнул, рядом снова сидит Чимин – Юнги даже вздрагивает от его присутствия. На нем уже чистая одежда, он выглядит немного лучше, чем до этого, однако все равно создается впечатление, словно он с момента аварии так ни разу и не поспал. – Как ты? – снова тот же самый вопрос. – Немного лучше, – не боясь этих слов, отвечает Юнги и поворачивает голову, смотря на него. – Я думаю, обезболивающее помогает. И сон. – Сон особенно, – кивает в ответ Чимин. – С нашего последнего разговора ты проспал почти три дня. Я успел съездить домой и переодеться, чтобы потом вернуться сюда. Я пытался спать, но так и не сумел сомкнуть глаз – боялся, что с тобой может что-то случиться. Юнги непривычно слышать такие слова, поэтому он даже не знает, что ответить – только кивает как-то неуверенно, понимающе. Ему знакомо такое состояние – не спать из-за кого-то. – Я хочу уехать отсюда, – признается Юнги, меняя тему. – Хочу домой. – Нельзя, – качает головой Чимин, поджимая губы. – Медсестра сказала, что тебе нужно пробыть в больнице еще как минимум неделю. Юнги мысленно ругается. Черт возьми, еще неделю только и делать, что спать и смотреть в потолок? Да он бы прямо сейчас оделся и ушел отсюда, если бы не маленькая, но весьма значительная проблема – он не может даже пошевелиться без сильной боли во всем теле. Может, если он выпьет снотворное и проспит всю эту неделю, то она пройдет незаметно? – А потом мы поедем домой, – добавляет Чимин, и Юнги не сразу улавливает смысл услышанного. Точнее, вообще не улавливает. – Мы? – переспрашивает он, недоверчиво смотря на Чимина. – Я буду ухаживать за тобой какое-то время после того, как тебя выпишут, – спокойно отвечает он. – Мне не нужна сиделка, – хмуро отвечает Юнги, и ему совершенно плевать, как это звучит. – Я и сам смогу быстро прийти в норму. В ответ Чимин лишь неопределенно пожимает плечами и тихо шмыгает носом. – Я думаю, первое время ты будешь падать через каждые три шага из-за сильного головокружения, – вслух размышляет он. – Тебе нужен будет кто-то, на кого ты сможешь опереться. – Мне есть на кого опереться, – лжет Юнги, игнорируя вновь возвратившуюся боль в висках. – Правда? – переспрашивает Чимин как-то недоверчиво, и Юнги уже знает, что он хочет сказать – «Хен, ты выглядишь крайне одиноким». – Нет. Юнги тяжело вздыхает и отводит взгляд, смотря на золотящийся закат за окном. Думает о том, что сейчас мог бы быть обычный вечер наедине с каким-то ужастиком и банкой пива, а проводит Юнги это прекрасное и умиротворенное время еще более бесполезно – в больнице. Скорее бы перестать себя чувствовать таким разбитым и уехать домой. – Тогда перестань противиться и просто отдыхай, – предлагает Чимин, поднимаясь со своего места. – Я приеду утром. Привезти тебе чего-нибудь? – Сигарет, – тут же откликается Юнги, не поворачивая головы. Наверняка Чимин сейчас смеряет его крайне недоверчивым взглядом. – Лучше бы тебе не курить сейчас, ты едва дышал, когда тебя привезли сюда, – серьезным тоном произносит он. – Может, чего-то другого? Юнги молчит и улыбается – устало и долго, продолжая провожать взглядом прячущийся за горизонтом закат. Он пытается вспомнить, что там обычно происходит в фильмах и сериалах, когда кто-то попадает в больницу. – Цветов хочу, – продолжая улыбаться, произносит он. – Цветов? – робко, немного хмуро переспрашивает Чимин, накидывая на плечи свою легкую куртку. – Да, – кивает Юнги, и улыбка сходит с его лица. – И апельсинов. Юнги думает о том, что раз уж Чимин, судя по его виду и поведению, чувствует свою вину из-за случившегося, то пусть хотя бы сделает для него что-нибудь хорошее. Юнги не привык вредить людям, даже тем, которые сами навредили ему, но Чимин действительно не отделается так просто – он слишком накосячил, чтобы взять и уйти. – Хорошо, – спокойно соглашается Чимин, больше ничего не спрашивая, и Юнги уже благодарен ему хотя бы за это. – Тогда… дождешься меня до утра, хорошо? – Куда я денусь, – вздыхает Юнги в ответ. Когда дверь за Чимином закрывается, ему требуется всего несколько минут, чтобы уснуть. А когда он просыпается следующим утром, то первое, что попадает в его поле зрения, – пышный букет роз, стоящий на прикроватной тумбочке, кулек апельсинов и маленькая записка с одной единственной фразой: «Я чувствую себя глупо».

.

Время, проведенное в больнице, кажется Юнги самым скучным и бесполезным опытом в его жизни. Боль понемногу сходит на нет, Юнги пытается вставать с кровати и ходить по палате, но ломота во всем теле быстро дает о себе знать, так что ему приходится ложиться обратно и отдыхать. Однажды он собирался даже выйти в коридор, но у самой двери вдруг запутался в собственных ногах и точно упал бы, если бы не Чимин, который в тот самый момент зашел в палату и просто подхватил его. Тогда он сказал что-то вроде: «Видишь, хен, ты теперь без меня никуда», и Юнги очень уж демонстративно его проигнорировал. Потому что ему никто не нужен. Галлюцинации продолжаются, и самые необъяснимые и устрашающие из них почему-то появляются по вечерам. В такие моменты Юнги морозит, он вздрагивает всем телом и не может даже пошевелиться, чувствуя, как резко ему начинает не хватать воздуха. В один из таких вечеров, когда перед глазами снова начали мелькать странные силуэты, рядом сидел Чимин и наверняка понять не мог, почему Юнги так пристально и испуганно смотрит в стену напротив. Когда один из силуэтов начал стремительно приближаться к нему, Юнги совершенно непроизвольно нащупал руку Чимина своими дрожащими пальцами и крепко, наверняка болезненно за нее ухватился. И отпустил лишь после того, как минутный кошмар закончился, оставив на светлой коже красные следы от пальцев. Чимин продолжает делать вид, что ничего не происходит, но Юнги знает, о чем он хочет спросить. О том, что в Юнги так резко переклинило, почему совершенно внезапно и необъяснимо он начал вести себя как псих, нуждающийся в смирительной рубашке и таблетках успокоительного на пару со снотворным. – Ты можешь дать мне ключи от своей квартиры? – к концу недели спрашивает Чимин. – Я должен привезти твою одежду и все, что ты попросишь. Юнги вздыхает, мимолетно облизывая потрескавшиеся губы, и бросает секундный взгляд в сторону стула, на котором по-прежнему висит его одежда. – Посмотри в кармане джинсов, – нервно вздыхает Юнги, наблюдая, как Чимин встает со своего стула. Ключи находятся там же, где они и были, что кажется Юнги удивительным. Пачка сигарет грязная и помятая, сами сигареты в ней наверняка такие же, а видя свой безнадежно разбитый телефон, Юнги понимает, почему за всю неделю не услышал ни единого настырного звонка. От мамы, конечно. – Я привезу твою одежду завтра утром, потом поеду на пары, а вечером вернусь, чтобы тебя забрать, хорошо? – спрашивает Чимин, кладя порванные джинсы обратно на стул. Затем останавливается, хмурясь так, будто забыл что-то важное. – Где ты живешь? Юнги называет свой адрес и просит привезти его любимую футболку с The Misfits, рваные на коленях джинсы и какие-нибудь кеды из тех, которыми доверху завалена тумбочка в его прихожей. А еще снова просит сигарет. Чимин неодобрительно хмурится, но соглашается. После того, как он уходит, Юнги впервые за всю неделю смотрит на себя в зеркало. Разбитая бровь, прокушенная до крови нижняя губа (так вот, почему она так сильно болит), синяки под глазами уже какие-то темно-серые, даже устрашающие. Юнги раздраженно вздыхает и откладывает зеркало на тумбочку, поворачивая его обратной стороной. Затем кое-как поднимается с кровати и плетется в ванную комнату, которая, к счастью, находится прямо в палате. Там он неторопливо раздевается, едва не падает, пытаясь стянуть с себя странные пижамные штаны, больше похожие на два пришитых друг к другу мешка; упорно отводит взгляд от висящего на стене зеркала, боясь даже взглянуть на собственное тело – помимо того, что оно как обычно мертвенно-бледное, так еще и наверняка усыпано множеством синяков и ссадин. Присев на бортик ванны, Юнги дрожащими руками разматывает бинты на ногах и животе, рассматривая запекшуюся кровь на ранах. Смотрит – и больно становится. Да уж, Чимин нехило его изуродовал. Даже холодная вода в душе печет и обжигает, Юнги больно от каждого прикосновения прохладных капель к своей коже, и в целом такое ощущение, словно он сам – один сплошной оголенный нерв. Но Юнги упорно игнорирует это чувство, подставляя лицо под струи холодной воды и тщательно вымывая крашеные волосы. Затем что-то внутри него надламывается, он садится в ванну, предварительно заткнув слив собственной футболкой, делает напор холодной воды сильнее и откидывает голову на бортик, закрывая глаза. Затем обнимает руками свои колени, утыкается в них лицом и долго, надрывно плачет, радуясь, что все издаваемые им звуки заглушает шум воды. Юнги сам не замечает, как отключается.