yoongi's nightmares

johnny rain – harveston lake, banks – poltergeist #np

«убегай пока я закрыв глаза досчитаю до тысячи у меня к тебе никаких обид и нутро не ноет и не болит забирай все что хочешь и уходи». (с) дзеси икита

Хосок повсюду ходит за Юнги, словно его собственная тень – темная, незаметная, но вездесущая. Следует за ним по коридорам университета, провожает до дома, оборачивается каждый раз, когда оборачивается Юнги, практически со стопроцентной точностью повторяет все его жесты, с осторожностью и подозрением относится ко всем, кто к Юнги подходит и пытается что-то рассказать или спросить. Юнги часто хочет сказать, что персональной охраны он не просил, но почему-то знает, что Хосок не послушает. Его забота проявляется в мельчайших деталях, и это не та забота, которой хотел бы Юнги, но если она есть, он не смеет от нее отказываться. Юнги учится не помнить. Начинает с мельчайших деталей: к вечеру забывает, что ел на завтрак, что надевал вчера, какую книгу дочитал на прошлой неделе и чем решил забить себе голову после нее. К слову, о голове – боли в последнее время совершенно неконтролируемые, приходят и уходят, ударяют сильно, неминуемо оставляют последствия. Поэтому помимо всего прочего Юнги учится терпеть. Терпеть получается хуже, иногда он кричит по ночам, и номер Хосока на быстром наборе, и позвонить ему Юнги может даже во сне, просто на автомате. Это не то, как он хотел бы жить, но это лучше, чем когда нет совсем ничего. А у Юнги ничего и не было. Теплеет. К экзаменам Юнги совсем не готовится, готовится только к тому, что со временем ему, возможно, придется пройти какой-то курс лечения, начать посещать психолога, просто делать что-то, чтобы создать иллюзию того, что он действительно пытается себе помочь. Если бы у него попросили сейчас описать свое состояние, он сказал бы, что это подобно тому, как человек тонет со стопроцентной уверенностью в том, что никто не придет его спасать и что кричать о помощи или пытаться выплыть на поверхность вообще невозможно – пучина затягивает сильнее, сопротивляться ей не стоит даже пробовать; вот и Юнги не пробует: все, что он делает, – пытается смириться с судьбой утопленника, какой бы до жути предсказуемой она ни была. После мельчайших деталей в папке с нестираемой печаткой «забыть навсегда» идут более значительные, и с ними оказывается сложнее хотя бы потому, что Юнги до сих пор отчетливо помнит бледный, почти пепельный оттенок крашеных чиминовых волос, его детский голос, но при этом слишком взрослый, хрипловатый смех, изредка переходящий в неконтролируемый кашель; Юнги все еще помнит, к примеру, то, насколько сладкий кофе пьет Чимин, как он внимательно смотрит все вечерние выпуски новостей, как, бывало, подолгу он чистил зубы, запершись в ванной, и после этого Юнги находил в урне шприцы, но об этом он никогда никому не расскажет. Если бы вдруг у Юнги спросили, он бы ответил, что да, все эти вещи безусловно подходят под понятие значимости. А Чимин бродит по университетским коридорам бледным призраком, постоянно в наушниках и, наверное, теперь курит в два раза больше, а наркотики, возможно, пытается бросить, поэтому и выглядит как труп – но это лишь предположения. Они с Юнги изредка сталкиваются взглядами, когда между ними расстояние в три-четыре метра, но у Юнги все равно пробегает дрожь по всему телу, как будто Чимин сумел задеть его плечом. Воздух в этот момент словно электризуется, и отвлечь не может даже Хосок, который обходит на один шаг и пытливо заглядывает Юнги в глаза, пытаясь перевести на себя все внимание, но у него не получается. Когда Чимин скрывается за поворотом, Юнги успевает даже задаться вопросом, действительно ли это был он, действительно ли он все еще жив, все еще существует. Юнги должен злиться на него, должен желать мести, и, где-то в самой глубине своего темного-темного подсознания, Юнги может поклясться, он действительно злится, действительно желает. Но он настолько слаб, что внешне никак проявить это не может. – Нам нужно поговорить. В этот день на заднем дворе университета промозгло и сыро – действительно создается впечатление, что только здесь, на маленьком участке пустынной, усыпанной студенческими окурками земли под куполом из пасмурного неба так не по-весеннему дождливо и мрачно. Так только здесь. Ладонь Чимина с содранными костяшками упирается в кирпичную стену с правой стороны от лица Юнги, и Юнги не может ничего противопоставить тому, какой раздраженный и уничтожающий, но в то же время взволнованный и напуганный его взгляд – с тем ледяным и безжизненным нечто, что плещется сейчас в чиминовых глазах, вряд ли можно что-либо сравнить. – Что? – переспрашивает Юнги, пускай его слова он расслышал отчетливо. Было бы о чем – давно бы поговорили. – Ты меня той ночью из своего дома выбросил, как щенка, под дождь, прямо на чертов асфальт у проезжей части, – Чимин судорожно вздыхает и нервно усмехается, как безумец, по-прежнему не отводя пристального взгляда от лица Юнги. – И думаешь… что так решил все свои проблемы? – У меня н-нет проблем… – дрожащим голосом отвечает Юнги, стараясь звучать спокойно и уверенно, но внутри у него все переворачивается, сметается удивительной силы ураганом, и это определенно какая-то новая, непознанная ранее стихия, которой он не может противиться. – Если меня преследуют, значит, и тебя тоже, – его нервный голос дрожит, Чимин почти срывается на крик, но вовремя переводит дыхание и убирает руку с кирпичной стены, делая шаг назад. Юнги кажется, что ему стало легче дышать. – Помнишь, что я говорил? Я тоже попал под прицел, и выбора у меня особо нет. Это последний шанс – либо я делаю то, что должен был, либо меня уберут и уже очень скоро, поэтому… – А ему-то какое дело? – раздается знакомый голос откуда-то слева, и Юнги резко поворачивает голову, собираясь уцепиться за беспечно брошенный спасательный круг. – Хен, не слушай его, он же сумасшедший. Хосок в несколько шагов сокращает расстояние между ними и хватает Юнги за рукав толстовки, явно собираясь потащить за собой прочь. Юнги резко вырывается, чувствуя на себе прожигающий взгляд Хосока, но сам же смотрит только в полные отчаяния глаза Чимина, которым он очень хотел бы верить, но не может. Отныне не может. – Он просто опять закинулся чем-то и втирает тебе эти бредни, чтобы напугать и заставить бояться каждого шороха еще сильнее, чем сейчас, – не унимается Хосок, снова пытаясь схватить Юнги за руку, но у Юнги в одно мгновение получается увернуться. – Это не так, – слабо отрицает Чимин и, в отличие от Хосока, не пытается протянуть к Юнги руки или сделать хотя бы шаг в его сторону – кажется, что ему совсем плевать, близки ли они друг к другу или далеки, кажется ли Юнги осязаемым, реальным или не более чем сном, удивительным видением, бесчувственным и эфемерным. – Зачем мне лгать теперь, после того, как я и так во всем признался? Юнги находит его слова разумными, но все равно отрицательно качает головой, делает шаг назад, хотя дальше некуда, и упирается спиной и затылком в кирпичную стену, нервно сглатывая и наконец переводя взгляд с глаз Чимина на его бледную, будто бы сияющую в свете холодного солнца кожу. Он так изменился, и Юнги даже страшно от мысли, что он, может быть, изменился тоже – тоже выглядит как ходячий труп, человек, который солнца не видит и видеть не желает, которому вполне себе комфортно в стенах квартиры, которая теперь больше напоминает съемочную площадку низкобюджетного фильма ужасов, где все – каждая разорванная простынь, каждое пятно крови на поцарапанном паркете, каждый заточенный Чимином до идеальной остроты нож – все о прошлом. – Юнги-я, пожалуйста, – Чимин просит отчаянно, срывается на хриплый шепот, нервно сминает в руках края своей футболки и дергано оборачивается по сторонам, как будто кто-то может за ним следить. – Только ты можешь мне помочь… Но Юнги отрицательно качает головой и хватается за протянутую руку Хосока.

.

Белые стены, коридоры, пропахшие медикаментами и приторными духами медсестер, чьи-то слезы и шум кофейного автомата – все это въедается в сознание назойливой ностальгией, когда Юнги невольно крепче сжимает рукав пахнущей кондиционером для белья толстовки Хосока и прячет взгляд где-то у себя под ногами, в отполированном до блеска полу. Он не хотел сюда приходить, не хотел в очередной раз признавать свою слабость, но Хосок настоял на том, что им нужно поговорить с врачом, хотя бы попытаться, потому что то, как часто и неконтролируемо у Юнги болит голова, явно не является чем-то нормальным. Всю дорогу до госпиталя Юнги не покидало странное, нехорошее предчувствие, как будто кто-то без конца следит за ним на пасмурных улицах города, наблюдает из-за каждого угла, из каждого темного переулка. Давно забытое чувство паранойи сейчас возвращается с удвоенной силой, и если у этого есть причина, Юнги не хотел бы ее знать. – Не переживай ты так, я думаю, тебе всего лишь выпишут какие-то таблетки, – Хосок пытается ободряюще улыбаться, но в улыбке его прослеживается излишняя нервозность, которая до побеления костяшек выводит Юнги из себя. На мгновение Юнги кажется, что он видит где-то в небольшой толпе людей в самом конце коридора знакомую пепельную макушку, промелькнувшую незаметно и так же незаметно исчезнувшую; Юнги вздрагивает и отводит взгляд, стараясь не дрожать, и смотрит на закрытую прозрачную дверь палаты, где все происходящее прячут от посторонних глаз только белоснежные жалюзи. – Мне страшно, – тихо признается он, но на самом деле это ощущение больше похоже на неясный трепет перед тем, как должно случиться что-то ожидаемое, но крайне ужасное. Это не совсем страх, но что-то очень к нему близкое. Юнги ловит себя на мысли о том, что так и подходит к концу его история – все это время он отрицал то, что ломается, а сейчас добровольно пришел сюда, в эти дотошные белые стены, чтобы просить себя починить, подлатать, заново собрать. Как поломанную игрушку. Юнги ловит себя на мысли о том, что хотел бы сейчас посмотреть в глаза кому-то вроде Минхека или Тэхена, спросить, как они там, чувствуют ли себя еще живыми, а может, и посмотреть и спросить не получится, если вдруг его когда-то друзья загнулись где-то среди мрачных улочек Тэгу. Юнги ловит себя на мысли о том, что он еще неплохо справляется, как для человека с неопределенным прошлым, настоящим и будущим, с неопределенным всем. Юнги ловит себя на мысли о том, что это не самый плохой конец, который мог бы у него быть. Но что, если это еще не конец? Под противный стук каблуков медсестра своим писклявым голосом оповещает о том, что доктор подойдет через несколько минут, а перед тем, как уйти, поднимает жалюзи, будто бы специально выставляя Юнги на всеобщее обозрение, как музейных экспонат. Он сидит на аккуратно застеленной какой-то клеенкой кушетке, враждебным взглядом смотрит на собственное отражение в стеклянной двери и до последнего не отпускает руку Хосока – даже тогда, когда замечает едва шелохнувшуюся тень за своей спиной, у окна. Но Юнги уже научился не оборачиваться. Когда Хосок говорит, что возьмет себе кофе и подождет за дверью, Юнги не хочет, чтобы он уходил, но поддается, в итоге оставаясь в одиночестве, где из звуков только его собственное неспокойное дыхание и противное тиканье настенных часов – а дверь-то, оказывается, со звукоизоляцией. Но даже она не спасает от неизбежного, когда кто-то очень знакомый и сильно запыхавшийся влетает в палату и тут же закрывает дверь изнутри, почти сразу же опуская жалюзи. Юнги успевает уловить только обеспокоенный взгляд Хосока, который начинает стучать ладонью по стеклу, а другой рукой пытаться открыть дверь, но все тщетно. Отчаянный блеск в его глазах – последнее, что видит Юнги, прежде чем перевести взгляд на дуло пистолета, направленного прямо ему в лицо. Юнги нервно сглатывает, до боли вцепляясь ногтями в кушетку. Не такого итога он ждал. – Я не на это рассчитывал после своего чистосердечного. Я думал, что ты меня поймешь и поможешь мне, – голос Чимина дрожит, как и его пальцы, крепко вцепившиеся в пистолет. – Конечно, наивно и глупо было предполагать, что ты снизойдешь до помощи своему почти что убийце. – Почему я должен? – прерывает его Юнги, сглатывая болезненный ком в горле и чувствуя, как потеют ладони, а по спине пробегает не сулящий ничего хорошего холод. – Узнаешь это место, да? – Чимин с какой-то презрительной усмешкой оборачивается по сторонам, не опуская пистолет. – Я в ту ночь тебя сюда же привез, только мы были в другой палате. Хотя я мог оставить тебя подыхать на асфальте – собственно говоря, это и было моим заданием. Но я не смог. – Пытаешься надавить на жалость? – парирует Юнги. Он пытается казаться сильным, но головная боль снова возвращается, и воспоминания захлестывают ледяным потоком, а пуля в висок начинает казаться не самым плохим вариантом. – Со мной это не работает. Сейчас Хосок приведет сюда охрану с запасным ключом, и тебя повяжут лет на пять точно, а может, и на дольше… вряд ли я знаю обо всех твоих грешках. – А ты пытаешься меня напугать? – Чимин нервно посмеивается, словно на автомате закусывая нижнюю губу. – Тебе образ плохого парня не идет, можешь даже не пытаться. Я хотел с тобой по-хорошему, но по-хорошему не получилось, так что приходится идти на крайние меры. Юнги слышит многозначительный щелчок, который отрезвляет его в одно мгновение, как опрокинутое на голову ведро ледяной воды, как сильная пощечина, удар прямо под дых. Он вздрагивает, хочет рывком подняться с кушетки, но пристальный взгляд Чимина словно пригвоздил его к месту, не позволяя даже шелохнуться. – Помнишь, что я сказал неделю назад, на заднем дворе универа? – уточняет он, и Юнги не может даже кивнуть, только продолжает смотреть ему прямо в глаза, как напуганный щенок. Страшнее только от мысли о том, что это действительно может быть его настоящей сущностью, а те чувства, которые безудержным потоком обхватывают его сейчас, – его настоящими чувствами. – Либо ты, либо я, третьего не дано. А помнишь, что я сказал примерно месяц назад в твоем доме, когда ты снимал меня на видео? Юнги хочет ответить, но лишь нервно посмеивается и тут же затыкается, едва не давясь кадыком. Тошнота подступает к горлу, и он как-то совершенно неуместно вспоминает, что с самого утра еще ничего не ел, только закинулся обезболивающими, которые от головы никогда не помогают. По его расчетам, прошло уже около трех минут, так где же, черт возьми, носит Хосока? И почему у Юнги такое ощущение, как будто он специально исчезает именно в те моменты, когда нужен больше всего? – Я сказал, что люблю тебя, – напоминает Чимин, и голос его начинает дрожать сильнее. – И эти слова из разряда тех, которые люди произносят в отчаянии или когда напуганы, то есть это не то, во что ты можешь слепо и безоговорочно верить. – Я и не верю, – хладнокровно отвечает Юнги, больше не смотря на дуло пистолета – только Чимину в глаза. – Даже если сейчас достану телефон и то видео десять раз пересмотрю, все равно не поверю. Юнги не понимает, откуда в нем смелость говорить такие слова так открыто и самоуверенно, как будто это не ему могут голову прострелить в следующий момент, но, возможно, все дело в неконтролируемой злости, рвущейся наружу. Злости, смешанной с крайней степенью отчаяния – когда отчаяние это настолько въелось в подсознание, поглотив все чувства, что уже попросту заменило воздух и стало явлением нормальным, рациональным. Отчаяние как высшая степень спокойствия. – Но что-то ведь руководило мной в те моменты, когда я мог довести дело до конца, но не доводил, – Чимин нервно усмехается и хмыкает, сдувая со лба упавшую прядь волос. Его рука, держащая пистолет, понемногу ослабевает, и всего через секунду дуло оказывается приставленным к его виску. – Как сейчас. – Что ты… Слова Юнги обрываются немым криком, болезненным комком застревают в горле в следующее мгновение, когда Чимин спускает курок, и напряженная тишина тесного, до тошноты светлого помещения утопает в оглушающем звуке выстрела. Юнги забывает, как дышать, его охватывает паника, которая сейчас больше напоминает удушье, в тот момент, когда дверь палаты резко отворяется, а сам он в полнейшем, ломающем и дробящем бессилии медленно опускается на колени рядом с тем местом, где на полу понемногу расползается ярко-алая лужица крови. Он в неверии протягивает руку, пачкая кончики пальцев, и нервно всхлипывает, но в уголках его глаз не собирается ни единой слезинки. Удушье. Отчаяние как высшая степень спокойствия.

.

Дешевый старый инди-хоррор со смазанными пикселями поглощает жизнь Юнги быстро и безвозвратно, когда он сидит в самом углу палаты, обнимая колени руками и раскачиваясь со стороны в сторону, словно самый настоящий псих. В общем-то, он и есть псих. Юнги не сводит пристального взгляда с того места на полу, откуда еще примерно двадцать минут назад унесли тело Чимина – бледное и бездыханное, наверняка, как и обычно, напичканное какой-то дрянью вроде амфетамина, разбавленного самым дорогим коньяком из круглосуточного супермаркета. Юнги не может и не хочет верить, что даже в тот момент, принося самого себя в жертву, Чимин продолжал быть кем-то другим. Юнги невольно задается вопросом: а знал ли он когда-либо Чимина настоящего? Разве что в те моменты, когда тот лежал на его кровати и до смешного бесстыдно смотрел ему прямо в глаза, когда учил бороться со своими страхами и не бояться зеркал, когда проснулся однажды утром с ним в одной постели и во взгляде его плескалось неопровержимое осознание того, что черту правильного, самим себе дозволенного они вдвоем давно перешли. Эти мелочи, с одной стороны, теперь не стоят ровным счетом ничего, а с другой – ранят глубоко и болезненно, так что Юнги заходится неконтролируемыми рыданиями и истерическим смехом, когда прячет лицо в своих изувеченных коленках, обхваченных своими изувеченными руками, содрогаясь всем своим изувеченным телом. Хосок пытается брать его на руки, оттаскивать и поднимать на ноги, как кошка новорожденного котенка, но Юнги только кричит и дерется, ни за что не хочет подниматься из самого темного угла всей палаты, где, как он уверен, к нему никто не придет, никто его отныне не достанет. Во все те моменты, когда Юнги думал, что он неопровержимо и окончательно признает свое сумасшествие, еще ни разу он не чувствовал того, что чувствует сейчас. Юнги помнит, как это было. «Я не псих, не псих, не псих…» – твердил он себе, расхаживая по мрачным коридорам своей квартиры и пугаясь каждого дуновения ветра, каждого мимолетного шороха. Сейчас Юнги уже ничего не боится. – Я псих, я псих, я псих… Хосок пытается образумить его, кричит и громко ругается, приводит полицию и врачей, но от всех Юнги отмахивается, слыша голоса и шум как через толщу ледяной воды, которая накрывает его с головой. Юнги больше ни в чем не хочет разбираться, ничего не хочет понимать. Этаж оказывается первым, окно поддается легко, открывается с первой попытки. Юнги спрыгивает на мокрый от недавнего дождя асфальт и тут же едва не падает, хватаясь рукой за кирпичную стену здания. Он безумно хочет ударить самого себя, чтобы прийти в чувство, но у него даже не получается вскинуть руку. Юнги начинает неспешно отдаляться от госпиталя по безлюдному тротуару, оставляя позади горящие электрическим светом окна палат и оглушающую сирену полицейских автомобилей. Мин Юнги отказывается говорить, отказывается давать показания, отказывается видеть, как Чимина уносят в ебаном мешке для трупов, отказывается признавать сегодняшний день, сегодняшнюю жизнь, это самое мгновение. Мин Юнги отказывается быть. А дальше все по стандартному сюжету финальной главы жизни человека, который так долго бежал от чего-то, чтобы в итоге прийти в никуда и все равно попасться в руки, которые до этого ни разу не сумели его поймать. Юнги ожесточенно разбивает прямо об асфальт свой телефон, назойливо трезвонящий и высвечивающий имя Хосока на дисплее – разбивает все сделанные на него снимки, записанные видео и тем самым разбивает последние остатки прошлого, от которого просто устал бежать. Мин Юнги отказывается быть. «Неужели ты даже после своей смерти успел что-то спланировать?» – думает Юнги и заходится громким, безумным смехом, когда около одного из темных переулков возле него останавливается большая черная машина, больше похожая на гробовозку. Юнги опирается о кирпичную стену, которая пахнет дождем, куревом и вчерашним упущенным днем. Думает о том, что вся его жизнь повторяется по кругу, как тот самый низкобюджетный ужастик – только с некоторыми коррективами в слишком уж нелепом, словно наспех написанном сюжете. Вот чья-то рука в кожаной перчатке припечатывает его к стене, вот начинает душить сильно и болезненно, но недостаточно, чтобы Юнги мог просто потерять сознание. Вот незнакомец откидывает назад темный капюшон и впервые, Юнги может поклясться со своей безумной улыбкой и горящими азартом глазами, ему совсем не страшно. – Ким Намджун, – хитрая усмешка прорезает его лицо точно так же, как и ледяное лезвие – тонкую кожу Юнги где-то возле самого кадыка, на котором когда-то, будто бы очень давно, распускался самым красивым темно-алым цветком оставленный Чимином след. – Рад знакомству. Мин Юнги отказывается быть.