yoongi's nightmares

say lou lou - peppermint #np

«Теми губами, что душат сейчас бессчетную сигарету, ты умел еще улыбаться и подпевать. Я же и так спустя полчаса уеду, а ты останешься мять запястья и допивать. Я же и так умею справляться с болью, хоть и приходится пореветь, к своему стыду. С кем ты воюешь, мальчик мой, не с собой ли. Не с собой ли самим, ныряющим в пустоту?» (с) вера полозкова

Знакомые ярко подведенные глаза смотрят исподлобья, смотрят пристально и как будто сквозь, но в то же время куда-то в самую душу. Запутанные грязные волосы разбросаны по плечам, растянутая майка сползла с одного плеча, оголяя мертвенно-бледную даже в такой темноте кожу – кожу, которая словно сияет в неоновом свете прожекторов. Накрашенные ярко-алой помадой губы медленно растягиваются в злорадной усмешке. Юнги вздрагивает и отворачивается, сталкиваясь с обескураженным взглядом Джина – местного хмурого и недовольного бармена, который сегодня недоволен наверняка лишь по той причине, что Юнги опустошил половину бара за каких-то ничтожных полчаса. – В-вот это она, – Юнги икает, пытаясь сфокусировать взгляд на Джине, но получается лишь опустить его обратно в опустевший стакан из-под виски. Он несколько лет этой дряни не пил, и сейчас все ощущается как в первый раз. – С-следит за мной… стерва… – В том углу, куда ты смотрел, никого нет, – Джин прокашливается. – Но зато я вижу, кто за тобой действительно следит. Он отводит спокойный взгляд куда-то в сторону, и Юнги с трудом прослеживает за ним, пытаясь отвлечься от бешено стучащего в висках сердца и сфокусироваться на одном из диванчиков в освещенном прожекторами углу. Среди пьяных и смеющихся девушек и парней, среди сигаретного дыма и безумных улыбок Юнги почти сразу замечает взгляд, устремленный прямо в его сторону – взгляд гораздо более пробирающий и жестокий, чем у призрака Човон, который его преследует уже примерно месяц. Взгляд, с которым Юнги никогда прежде не сталкивался, но почему-то все равно умудрился по нему соскучиться. Выпитый виски, соджу и все приторно-сладкие коктейли начинают подкатывать к горлу. Юнги налегает на всякую дрянь опрометчиво и глупо уже почти неделю, вернулся к травке и удивительным образом воздержался от того, чтобы подсесть на иглу – подумал о том, что хочет убивать себя немного медленнее и тем самым мучительнее. А Чимин не меняется – все с теми же синяками под глазами и пьяным, но относительно осмысленным взглядом. У Юнги начинают руки чесаться от того, как сильно он хочет прямо сейчас подпортить его бледное лицо, больше похожее на застывшую безразличную маску, из живого в которой только взгляд – глубокий и проникновенный, взгляд человека, который словно видит Юнги впервые и крайне в нем заинтересован. Юнги выкладывает последние деньги на барную стойку, коротко кивает Джину и с трудом поднимается со стула, пытаясь устоять на ногах и едва ли не падая прямо на месте. Он начинает понемногу плестись к выходу, игнорируя крики Джина о том, что ему стоит, может, вызвать такси, – не в первый раз уже так напивается. Юнги пробирается сквозь негустое скопление людей, но кто-то все равно умудряется пихнуть его в плечо и наступить на ногу. У самой двери кто-то резко хватает его за рукав толстовки, силой разворачивая к себе. – Ты какого черта здесь забыл? – сквозь зубы цедит Чимин, который либо резко протрезвел, либо и вовсе не был пьяным. Юнги вырывается в одно мгновение, брезгливо отдергивая руку и смотря на него с наигранной усмешкой. – Мы знакомы? – хмурится он, делая шаг назад и упираясь спиной в дверь. – Ты теперь спиться решил? – бормочет Чимин, снова хватая его за рукав и вытаскивая на улицу. Юнги пытается вырываться, но как-то резко ослабевает – выпитый алкоголь с удвоенной силой дает в голову. – Подумаешь, ушел… не навсегда же. Чимин быстро ловит такси, открывает дверцу, силой заталкивая Юнги на заднее сидение, но он с трудом вырывается, скребет ногтями по пыльной ярко-желтой дверце, пытается закричать, но Чимин затыкает ему рот рукой и шепчет в самое ухо: – Ребята, сидящие со мной за одним столиком, как раз обсуждали то, как бы загнать тебя в какой-нибудь из темных переулков и трахнуть, а затем ограбить, избить и оставить подыхать, – Юнги мычит и царапает его руку и запястье, оттягивая длинные рукава футболки и оставляя на коже красные полосы от ногтей, но все тщетно. – Когда отрезвеешь, скажешь мне спасибо, – у Юнги темнеет перед глазами, он не находит ничего знакомого в этом хриплом шепоте, принадлежащем человеку, которого он когда-то знал. Думал, что знал. – А теперь залезай и не делай глупостей. Юнги начинает тошнить – наверное, оттого, что он голоден с самого утра и так безбожно напился, что от Чимина так сильно пахнет алкоголем и сигаретами, что он просто довел себя до такого паршивого состояния, схожего с тем, в котором он был, лежа на асфальте в переулке и захлебываясь кровью. Он думал тогда, что его вырвет его же легкими. Сейчас ситуация не лучше. Чимин затаскивает Юнги в его собственную квартиру, снимает с него обувь и разувается сам, пока Юнги предпринимает самые жалкие и ничтожные попытки оттолкнуть его и даже ударить, но постоянно промазывает, бесцельно размахивая рукой в воздухе и издалека наверняка выглядя крайне смешно. «Только вот это не смешно, а жалко». Странное чувство дежавю преследует Юнги, когда на этот раз Чимин становится тем, кто пытается сделать так, чтобы он хоть немного отрезвел, кто практически на руках заносит его в ванную и умывает ледяной водой, а затем тащит в спальню и кладет на кровать; но Юнги слишком пьян и слишком зол, чтобы просто провалиться в сон, так что он тут же подскакивает на месте, пытаясь подняться с кровати, но Чимин больно, до синяков сжимает руку на его плече, практически вынуждая опуститься обратно. – Сука, – Юнги пытается оттолкнуть его, но руки его слишком слабые, а из-за всего алкоголя в крови координация движений банально нарушена. Он думает о том, что было бы совсем неплохо уснуть прямо сейчас, чтобы не чувствовать себя настолько жалким и беззащитным – снова дежавю. А если Чимин, блять, начнет душить его подушкой или приставит нож к горлу, что он сможет сделать? Н и ч е р та. Юнги всегда отличался упорством и крайней наглостью, но на этот раз он сопротивляется лишь до тех пор, пока не получает по голове чем-то тяжелым и в лучших традициях кинематографа просто не вырубается. Дальше этот фильм воспроизводится словно в замедленной съемке – когда Юнги открывает глаза, спальня освещается только тусклым светом из коридора, как он привык, как было всегда; когда Юнги открывает глаза, голова болит еще сильнее, чем прежде, но взгляд получается сфокусировать почти сразу: Чимин сидит на стуле спиной к нему и не шевелится – возможно, спит. В горле пересохло и болит, Юнги хрипло прокашливается и как в бреду тянется рукой к стакану, стоящему на прикроватной тумбочке, но он оказывается пустым, а на самом дне четко виднеется растворенная только наполовину таблетка; Юнги резко отдергивает руку, и стакан падает на пол, разбиваясь, но даже это не будит сидящего на стуле Чимина – когда Юнги с трудом поднимается с кровати и, едва ли не падая, медленно бредет к нему, голова Чимина низко наклонена, а сам он, кажется, почти не дышит. Юнги нащупывает в заднем кармане джинсов свой мобильник; с пятого раза получается его разблокировать, со второго – тыкнуть по номеру Хосока в списке контактов. От длинных гудков разрывается голова, вызов сбрасывается сам, когда ответа не следует, и Юнги прячет мобильник обратно в карман. «Где ты, когда так нужен?» Связывая запястья Чимина бинтами, которыми уже давно набита вся его аптечка, Юнги с безумной улыбкой напевает какую-то песенку, счесывая голые колени об паркет. Затем утыкается лбом в шею Чимина возле самого ворота футболки и тихо смеется – смех обрывается хриплым кашлем. Первый стакан холодной воды Юнги выпивает залпом, второй – выливает Чимину на голову; он приходит в чувство после третьего, с трудом поднимает расфокусированный взгляд и рвано вздыхает. Юнги с трудом разворачивает стул к себе, игнорируя противный скрежет ножек о паркет, и снова опускается на колени, заглядывая Чимину прямо в глаза. – Прошлое вспомнить решил? Развлечься? – Чимин кашляет и едва ли не выхаркивает эти слова. – Развяжи… – Чуть больше недели назад я в этой самой комнате сидел на подоконнике, свесив ноги на ту сторону и считая до десяти перед тем, как упаду вниз, – тихим хриплым голосом произносит Юнги, кладя свои дрожащие ладони на его колени. – На счет восемь Хосок силой затащил меня обратно – вернулся за забытым телефоном, а дверь не закрыта была. Знаешь, почему он приходил? Чимин продолжает смотреть ему прямо в глаза и никак не реагирует, как будто вмиг превратившись в каменную статую. – Рассказал мне о том, что ты, оказывается, добреньким притворялся, – Юнги улыбается, облизывая пересохшие губы и впиваясь в колени Чимина острыми ногтями. – Мне даже не интересно, что это за дрянь была в стакане, который мне предназначался, – хочу только знать, по чьему указанию ты пытался убить меня… столько раз. – С-столько раз? – переспрашивает Чимин с усталой улыбкой и снова заходится кашлем. – Это не призраки шумели и будили меня по ночам, это ты приходил, чтобы задушить меня во сне. Когда выбило электричество и ты пытался меня поцеловать, то на самом деле держал украденный из кухни нож за своей спиной, – Юнги тяжело дышит, его снова начинает тошнить от резкого запаха алкоголя, которым тут, по ощущениям, пропахли даже стены. – Ты все это время не помочь мне пытался, а довести дело до конца… я точно знаю… – Ты бредишь, – усмехается Чимин, дергаясь, чтобы высвободить руки, но Юнги завязал бинты слишком крепко. – Ты же сумасшедший. Юнги заходится смехом, который почти срывается на плач, когда он низко опускает голову так, что едва ли не кладет ее на чиминовы колени. Сумасшедший – а благодаря кому? Неужели он сам в этом виноват? – Ким Намджун… знаешь такого? Я уверен… тебе знакомо это имя, – продолжает Чимин, и создается впечатление, что ему с трудом дается каждое слово. Юнги перестает смеяться, даже не улыбается больше, уткнувшись взглядом в одну точку на полу. – Я почти все родительские деньги спустил на выпивку и наркоту, а он, так уж вышло, мой поставщик. Сам сирота, так что мы сразу отлично друг друга поняли. Правда, он когда узнал, что ты со мной вместе учишься, совсем изменился, – Чимин прокашливается и шумно сглатывает. – Я у него со временем стал дозы в долг брать, пока подработку искал – а так, сам знаешь, не делается, разве что по хорошей дружбе. Но он в один вечер приставил мне дуло к виску и сказал, что либо делаю то, что он говорит, либо за долги расплачусь жизнью. А если слушаться буду, так все простит, еще и сверху четыре дозы накинет. Его искусанные в кровь губы растягиваются в улыбке. – Сам понимаешь, от такого грех отказываться. Юнги сильнее впивается ногтями в кожу на его коленях, где и без того раны с запекшейся кровью, и Чимин тихо шипит от боли. – Как ты успел заметить, его задание я провалил, – он рвано вздыхает. – Теперь охотятся не только за тобой. Но я, на самом деле, специально зависаю в местах, где много наших с ним общих знакомых, чтобы нашли поскорее – не найдут никак. Или не хотят просто. Так что мы с тобой теперь в одной яме. Юнги качает головой, пятясь назад и утыкаясь спиной в кровать. Он обнимает колени руками, наклоняет голову и начинает раскачиваться на месте, как сумасшедший, – мысли разъедают, разрывают, уничтожают сознание, и никуда теперь не спрячешься, никуда не сбежишь. Больше нет никого, кто дарил бы спокойствие. Приехал следом. Нашел. Буквально из-под земли достал. Но разве Юнги теперь недостаточно наказан самой жизнью, разве нужно ему терпеть что-то еще? – А может, его лавочку давно уже копы прикрыли, кто знает, – Чимин провожает Юнги расфокусированным взглядом. – Сейчас всех дилеров отлавливают и садят по клеткам, как бездомных собак. Может, его настигла та же участь, слышишь, Юнги? Может быть, все хорошо, может быть, мы в безопасности, может… Юнги резко качает головой и закрывает самому себе рот ладонью – не то он сейчас закричит, не то расплачется, не то его просто стошнит. На этой финишной прямой не будет победителей, проигравших – тоже. Просто Юнги – человек с дерьмовым прошлым, а Чимин – с настоящим. И если они отныне оба под чьим-то прицелом, то Юнги не может дождаться того, когда же прославленный Ким Намджун окажет честь и спустит курок, – Юнги не в силах терпеть, ему плевать теперь, откуда ждать смерти – от рук человека, который стал для него всем, или от невидимого убийцы, который сейчас неизвестно где, неизвестно из-за какого угла может появиться. Юнги постепенно умирал все это время, но были вещи, которые его добивали – видения, шум по ночам, избиение в переулке, которое тоже, без сомнений, подстроил именно Чимин. Были хорошие моменты, которые становились аперитивом перед главным блюдом, которое Юнги так и не получил и никогда не получит. Теперь это все – тоже прошлое, теперь ничего уже не имеет значения, когда темные глаза Чимина смотрят в упор, а сам он абсолютно, неопровержимо точно сдается. Чимин стал жертвой зависимости от наркотиков, а Юнги – жертвой зависимости от Чимина. И если в девяти из десяти случаев зависимость губит постепенно, то это определенно десятый – здесь она сначала дарит надежду, а потом ее отбирает, сначала позволяет насладиться сладким вином, а затем дает знать, что в нем был растворен яд. И если жизнь этой зависимостью мстит, то это определенно большее, чем может вынести Юнги – это он понял еще в тот день, когда далеко внизу машины без конца проносились по проезжей части под подошвами его кед, а сам он отсчитывал секунды до того, как все это наконец-то, черт возьми, закончится. Не закончилось. На самом деле, не закончится и теперь – открыть камеру на телефоне, как и ввести пароль, получается с третьего раза. Навести телефон на Чимина и настроить фокус – со второго. Юнги удовлетворенно улыбается, когда снова подползает на коленях ближе и чувствует себя кукловодом, играющимся с марионеткой. – Улыбнись, солнце, – он начинает запись с той самой фразы, которая намертво врезалась в его память. – Повторишь сейчас все то же самое, только на камеру? Чимин слушается и улыбается, но улыбка выходит слишком измученной. Он поднимает взгляд и рассеяно смотрит куда-то сквозь телефон, кажется, прямо на Юнги. В его глазах застывает немой вопрос, но у Юнги нет сил на то, чтобы его понимать. Маленький таймер внизу экрана отсчитывает секунды видео. Это – тот самый мобильник, на который были сделаны все записи с Човон. Дежавю, снова. – Я говорил, – прокашлявшись, начинает Чимин, – что затеял это все как неудачник и ничтожество, потому что мои ломки напоминали предсмертную агонию каждый раз, когда я разрывал ногтями простыни в общежитии и был на пороге того, чтобы продаться в чертово рабство за одну-единственную дозу. Потом я долго лгал, долго пытался, и за каждую попытку меня баловали небольшим пакетиком травки, а в особенно хорошие дни – кокса, но этого всего было мало. Я думал, что могу лучше, что справлюсь, а теперь я одной ногой в тюрьме, а другой – в гробу, потому что в определенный момент просто осознал, что не могу больше причинять тебе вред. Может, дело в совести, может, я трус, а может, еще что… Он замолкает, отводя взгляд от камеры и смотря куда-то в сторону, а Юнги едва ли не роняет телефон, но вовремя удерживает его в дрожащих руках. – Я продал родительский дом и начал доставать дозы на стороне, но от Намджуна просто так было не отвертеться, – продолжает Чимин, по-прежнему смотря куда-то в сторону. – Я лгал, что все идет по плану, что совсем скоро он увидит тебя полумертвого и сможет добить, но у меня не получалось ничего. Он снова смотрит в камеру и снова прямо в глаза Юнги – взглядом, от которого пробирает до костей. На записи с трудом различимы даже очертания его лица в бледном свете из коридора, но сейчас имеют значения лишь вещи, которые Чимин говорит – потому что он говорит правду, и на лице его нет ни тени присущей ему ухмылки. – Я тебя люблю. И если, нажав на «стоп», ты тут же сдашь меня копам или просто убьешь, – он судорожно выдыхает, нервно облизывая губы. – То это мое чистосердечное.