Жизнь после фильма

Нежнее, чем блеск водоёма, Где слитное пение струй, — Чем песня, что с детства знакома, Чем первой любви поцелуй. Нежнее того, что желанно Огнём волшебства своего, — Нежнее, чем польская панна, И, значит, нежнее всего. К. Бальмонт Анна зашла в вагон и невольно принюхалась. Пахло здесь неуловимо, но приятно, и поэтому она почувствовала себя очень уютно. Деревянные панели свеженатерты, окна закрывали бархатные занавеси, все металлические детали блестели… Она оглянулась через плечо на мужа. — Какое у нас купе? В узком проходе появился Яков, за ним — носильщик, груженный двумя чемоданами. В руке у мужа был его обычный чемоданчик, трость и ее шляпная картонка. Выглядел он немного забавно, но все равно представительно. - Яков Платонович, — повторила она, — наша дверь в купе, какая по счету? — Вторая, Анна Викторовна, — в тон ей откликнулся муж и повернулся к носильщику, — несите сюда, любезный, — открыв вторую, уже пройденную ею дверь купе. Получалось, что она прошла дальше по вагону, и теперь проход ей загораживали их же вещи и открытая поперек прохода дверь. Ну и ничего, посмотрим, кто у нас будет соседи. Анна посмотрела вдоль вагона. Две двери она прошла, далее по проходу блестели еще две ручки, а вот в конце вагона на дверях на эмалированных табличках было написано «Умывальник для дам» и «Клозет для дам». До отхода поезда оставалось еще более получаса, поэтому в вагоне они были пока единственными пассажирами. Анна открыла эти две двери и чуть не захлопала в ладоши: какие удобства! Вода, раковина, полотенца, глубокое зеркало, чтобы видеть себя в полный рост. Яков между делом говорил, что поменял билеты на гораздо более комфортный вагон, но чтобы этот вагон был настолько комфортным! Действительно, на Петербурго-Варшавских линиях ходят вагоны с удобствами, которые в редком городском доме установлены. Она покрутилась перед зеркалом, поправила шляпку, заложила под тулью выбившийся локон. Высунула язык своему отражению: «Ну пойду поочаровываю мужа» — и направилась обратно к их двери. Но любопытство все же взяло свое и, проходя мимо других пока еще пустых купе, она быстро приоткрывала двери и бросала быстрый взгляд внутрь салона. Получалось, что четыре купе были рассчитаны на двух человек и имели в салоне по два мягких бархатных дивана друг напротив друга, которые, как она поняла, служили постелями при ночных переездах. А вот салон средних двух купе был более узким и в нем был только один диван, но в то же время разделяющая их перегородка имела внутренние дверцы. Зачем это было сделано, Анна не успела додумать, потому что раздался звук сигнального колокола. Неприлично, если ее застанут за этим разглядыванием, неподобающим взрослой замужней даме. Взмахнув юбками, выскочила в коридор и нос к носу столкнулась с супругом. — Кого-то опять увидели, Анна Викторовна? — его голос был подозрительно внимателен и ласков. Сделав вид, что не видит этой скрытой насмешки, с безучастным лицом протиснулась мимо него в узком проходе коридора. — Яков Платонович, не соблаговолите ли погулять со мной по перрону? — И, не дожидаясь ответа, поплыла к выходу. Ни дать ни взять царица Савская на приеме у Соломона. Вышла на открытую площадку вагона и тут же пожалела, что муж остался сзади: вниз на перрон вели крутые металлические ступени. Подняться по ним было очень легко, а вот чтобы спуститься, надо было двигаться боком да еще высоко поднять юбки, чтобы не споткнуться. Хорошо еще, что рядом со ступеньками стоял кондуктор, который и подал ей руку, чтобы Анна смогла, как ей показалось, достаточно элегантно преодолеть затруднение. Обернувшись на мужа и увидев его яростное выражение лица, удовлетворенно решила, что достаточно отомщена, и взяла его под руку. Локоть крепко прижал ее кисть. Пальцы невольно зашевелились и успокаивающе погладили прижимавший их рукав. — Ты еще не осмотрела наше купе. Не хочешь ли посмотреть, как я устроил багаж? Повернув голову и заглянув в потемневшие глаза мужа, она только утвердительно качнула головой. Яков сделал шаг по направлению к вагону, но тут дорогу им перегородили новые пассажиры: муж с женой, оба достаточно пожилые и крупной комплекции, которых сопровождали несколько носильщиков с тюками, сумками, баулами, чемоданами и шляпными картонками. Наблюдая, как вещи постепенно заносились в вагон, Анна услышала шепот: - Прояви свои детективные способности: как тебе кажется, какое из свободных купе займут эти двое пассажиров? Она секунду прикинула — Те два, которые разделены перегородкой? Да? Муж утвердительно кивнул - Я тоже так думаю. - Это потому что у них много вещей? — И потому что, судя по возрасту и комплекции, он сильно храпит. Анна прыснула. — Какие знания физиологии — Да нет, просто житейские наблюдения. Раздался второй сигнал к скорому отправлению поезда, и теперь уже к вагону подскочили два бравых гвардейских офицера, громко отдающих приказы сопровождавшим их денщикам, тащившим, с немалым трудом, огромный кожаный сундук с металлическими накладками. Офицеры были недостаточно трезвы, вернее, достаточно пьяны, а сундук тяжелый и больших размеров, поэтому занести его в вагон под разнонаправленные приказания в узкие двери прохода было задачей не из легких. Офицеры орали, сундук переворачивали, денщики вытирали градом капающий пот, но воз, т.е. сундук так и оставался на открытой площадке и в вагонные двери заноситься никак не хотел. Раздался уже третий звонок, поезд должен был отправляться, ситуация становилась патовой. Тогда кондуктор, который наблюдал эту сцену со стоическим спокойствием, подошел к солдатам, что-то тихо им показал, встал так, что закрыл собой обзор для гвардейцев, и сундук, как по мановению волшебной палочки, заплыл в двери. Яков, ловко отстранив офицеров, пропустил вперед себя начавшую волноваться Анну, и следом вошел сам. Через секунду они уже сидели на мягких диванах салона своего купе, поезд тронулся без опоздания, а за закрытой дверью купе разыгрывалась дальнейшая драма сундука и узких дверей. Офицеры, слава Богу, крепких выражений не употребляли, но орали, как на плацу перед строем… Настроение было испорчено, а у Анны были такие планы на этот вечер. Она устало прислонилась к плечу мужа. Но Яков нежно, но твердо высвободился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь купе. Анна почувствовала себя окончательно покинутой и обманутой, прямо до слез… Постепенно шум за дверью прекратился, пора бы и Якову возвратиться. Поэтому, когда в дверь деликатно постучали, Анна смахнула с глаз слезы, улыбнулась и самым нежным и томным голосом произнесла «Войдите». Дверь открылась, и на пороге стояла их пожилая полная соседка. В руках она держала вязание, заварной чайник, чашки и пакет, полный булочек. «Собралась надолго», — мелькнуло в голове Анны, но хорошо вымуштрованная мамой и не желая подводить мужа, про жену которого могут сказать, что она плохо воспитана, встала с дивана и любезно протянула руку на откидной столик - Добрый вечер, рада познакомиться, проходите, положите свою ношу и располагайтесь Дама расплылась в улыбке и стала сразу добрее, домашнее, прямо тетя Липа Виленской губернии. — Спасибо, моя милая. Позвольте представиться - Елизавета Ксаверьевна Буйницкая. Ваш Яков Платонович и мой муж заняты мерами принуждения к общественному покою, а мы с Вами пока попьем чайку и посудачим о нашем о девичьем. Анна, сохраняя самую любезную улыбку, подумала: «О чем нам судачить? Петли считать?». Хотя словосочетание «ваш Яков Платонович» согрело ей сердце. Дама, раскрадывая плюшки и наливая чай, между тем продолжала. — Ванечка, — мой муж, — уточнила она, с нежной улыбкой поглядев на Анну, оторвавшись от чашек, — решил, что угомонить эту компанию можно только другим увлечением офицеров, то бишь игрой в карты. Ваш Яков Платонович любезно согласился составить им компанию. Расположились они в нашем сдвоенном купе, в которое занесли их огромный сундук с багажом. Он теперь играет роль стола для виста. Конечно, это лишние хлопоты, но что не сделаешь, — пожала она плечом, — выбирая между плохим и неудобным. Ванечка надеется, что игра в карты с непьющими партнерами убережет офицеров от дальнейшего употребления напитков, и мы сможем хотя бы ночь провести спокойно. Голос Елизаветы Ксаверьевны журчал как ручеек, и Анна сама для себя незаметно села поудобнее, выбрала плюшечку порумянее, пододвинула к себе чашку и успокоилась. За окном вагона проносились деревья, поля и полустанки, вагон мягко покачивало, Елизавета Ксаверьевна что-то рассказывала про Ванечку, который как оказалось был начальником какой-то службы этой железной дороги. Поэтому, по ее словам, они и ехали «в самом дорогом вагоне», все остальные вагоны даже первого класса, спальных купе не имели, а были оборудованы пусть и мягкими, но креслами. «А нам еще и выделили два купе, чтобы, когда спим, я могла закрыть дверь и не страдать от Ванечкиного храпа. Потому что, вы же понимаете, моя дорогая, идеальных людей не бывает, и вот единственный недостаток, которым страдает мой муж — его беспокойный сон, вернее сон беспокойный для окружающих, потому что самого Ванечку он не тревожит». Анна сонно усмехнулась: «Мой Яков Платонович (употребила она так понравившееся ей в чужой речи определение), как всегда оказался прав… А вот какие у него самого недостатки, чтобы считаться идеальным мужчиной?» Но додумать эту мысль ей не пришлось, потому что Елизавета Ксаверьевна вдруг коснулась темы, которая давно волновала, нет, даже мучила Анну. И разгадку, объяснение решение этой темы она ни найти, ни понять, ни выяснить не могла. Дело было в том, что да, это был их медовый месяц, но так как мать и сестра Якова жили в Вильне и не смогли приехать на свадьбу, он теперь вез молодую жену им представить. Отец у него умер, когда Якову было шесть лет, воспитывался он в пажеском корпусе, мать и сестра живут в Вильне — и это все, что Анна могла выжать из мужа. Больше говорить на эту тему муж не хотел, замыкался в себе или переводил разговор на другое. И вдруг в речи Елизаветы Ксаверьевны прозвучало: «А ведь я помню вашего Якова Платоновича совсем маленьким мальчиком, до того, как умер Зосенькин муж и ей пришлось сына отправить в Петербург в казенное учреждение.» Анна прямо подскочила. - Зосенька, а кто такая Зосенька? Вы знали отца моего мужа? Елизавета Ксаверьевна удивленно подняла брови — Как, он вам ничего не рассказывал? Такая романтическая история. Хотя, наверное, он был маленьким, а потом долго жил далеко от дома… Да-да, наверное так… Анна взмолилась. - Душечка, Елизавета Ксаверьевна, не томите, расскажите! Ее попутчица вздохнула, собираясь с мыслями, и вдруг спросила — Анечка, а вы знаете, в какое место вы с мужем едете? - Ну да. Вильна. Губернский город. — Да, сегодня губернский город. Провинция огромной Российской империи. Но раньше в истории это был центр Королевства Польского. А Королевство Польское во все темные века было одно из немногих мест, которые принимали еврейские семьи после гонений, которые объявили им в государства Европы. Ну так же как и всем другим народам… В итоге, когда эта часть Польши перешла России, на этих землях достаточно мирно уживались поляки, литовцы, русские, евреи, белорусы… По правде сказать, все не так благостно, но и без жестоких гонений и фобий, что также надо отметить. — Елизавета Ксаверьевна, а к чему Вы это рассказываете? — А вот к чему, моя девочка. Рядом с домом моих родителей, стоял доходный дом, которым владела семья Потоцких. Потоцкие они были только по фамилии, никаких реальных связей со знаменитыми родственниками не имели. Но дворянством своим, шляхетством, на их польский манер, гордились неимоверно… Ну как вообще гордость — отличительная польская черта. Была у них дочь. Единственная. Свет в оконце. Зосенька. Тоже истинная польская пани. Помните, как у Пушкина: «Нет на свете царицы краше польской девицы!»?. Вот так и Зосенька — нежная, красивая. Весь город ею любовался и звал Зосенькой. Хотя почему звал — до сих пор зовет. Родители ей ни в чем отказать не могли, ограждали от всех огорчений, к делу своему — содержанию доходного дома, расчетам со съемщиками и прочими реалиями жизни — не допускали. Но, кстати, сами особенно выжигами не были, совесть человеческую соблюдали. Я хорошо это знаю, потому что живем в соседнем доме. Людям казалось, что совестливыми они были тоже из-за Зосеньки, чтобы детку их никто даже походя не попрекнул. Бельэтаж их доходного дома снимал чиновник из Петербурга. Очень хороший был съемщик: квартира дорогая, но плата за квартиру поступала исправно, а жил он в ней от силы недели две в году. Все больше в Петербурге или по заграницам. Я как-то девочкой видела, как он приехал: в пролетке кожаные чемоданы с иностранными наклейками: «Париж, Милан, Берлин»… Элегантный такой, красивый. А однажды привезли его сильно больного. Потоцкие врачей среди ночи вызывали, и те вынесли вердикт: умрет, двух недель не проживет. Но тут за него взялась Зосенька. Сиделку, конечно, тоже наняли, но Зосенька была двигающей силой ухода. Врачи посещали его каждый день, все процедуры по часам. И сначала прошло 2 недели, потом еще две, чрез месяц забрезжила надежда. Родители этой Зосинькиной самоотверженности были даже рады — жилец умрет, где они нового такого найдут? А потом, как гром среди ясного неба: «Прошу руки вашей дочери». Им даже в голову такое прийти не могло: старше ее на тридцать лет, выкрест. Матушка слегла от огорчения. Но здесь Зосенька проявила характер: «Люблю, — говорит, — и ни за кого другого не пойду». Родители, скрепя сердце, согласились. Какая же свадьба была, Анечка, у Вашей свекрови! И польской спеси отца жених тоже потрафил! На венчании присутствовал сам генерал-губернатор, а уж орденов на мундире жениха оказалось не меньше, чем на губернаторском. И поздравление жениху с невестой от государя императора. И подарок невесте от государыни: сапфировый гарнитур с бриллиантами! Вот так! Больше, Анечка, в нашем городе таких свадеб не было… Выкрест-то оказался чиновником по особым поручениям, действительным статским советником, и потомственное дворянство себе и своим будущим детям выслужил. — Елизавета Ксаверьевна, — не удержалась Анна от вопроса, уж очень резануло ее слух странное слово, — «выкрест» — это кто? — Деточка моя, в какой же глубокой русской — она подчеркнула это слово, — русской провинции вы жили! Крещенный еврей. Выкрещенный в православие, поменявший веру. — А разве еврей мог стать дворянином? — При Александре Втором Благословенном евреи даже не крещенные, а сохранившие веру отцов, и дворянами становились, и имения покупали, и на государственной или военной службе большущих высот достигали. Это уже новый государь смотрит на этот вопрос по другому… Ну ладно, я ведь не об этом. И продолжила.  — Драгоценности Зосинькины хранятся теперь в банке, раз в году она их одевает на губернаторский бал на Пасху. Губернаторы меняются, а вот присутствие на балу Софьи Каземировны Штольман в императорских драгоценностях — это уж как обязательная традиция. И детками Бог эту пару не обидел: сначала родилась девочка. Верочка. Через лет пять-шесть мальчик. Яков. Ваш муж, Анечка. Только Зосенькин муж стал болеть с этого времени. Видимо служба нелегкая, да и болезнь была тяжелая, ее отголоски его сердце надорвали. Болея, он протянул еще года четыре, все теми же стараниями своей жены. Зосенька тогда чуть разум не потеряла. На памятник на кладбище все деньги, которые от мужа достались, отдала. Пенсия на нее самое и детей была не маленькая. Но все равно ей хотелось дать детям все самое лучшее. Мальчика взяли за казенный счет в Пажеский корпус Его Императорского Величества — лучшее учебное заведение. Зосенька говорила, что там и языки, и манеры, и знакомства, и перспективы достойные для сыночка ее Платоши. Верочка тоже закончила наше Виленское Мариинское высшее училище, а не гимназию какую-нибудь. Замуж почему-то долго не выходила. Когда ее бабушка и дедушка умерли, они ей в приданое отдали доходный дом. Последние годы она им хорошо помогала, все денежные дела вела. (Тут Елизавета Ксаверьевна, лукаво улыбнулась: «Кровь, знаете ли, сказывается»). Верочка сразу стала завидной невестой, и вскоре вышла замуж. Муж у нее, правда, служит в полицейском отделении, но относится к ней очень хорошо, а это ведь самое главное в семейной жизни. Девочка у них, дочка, племянница вам с Яковом Платоновичем будет. Елизавета Ксаверьевна немного помолчала и добавила: — Вы знаете, моя русская няня из деревни никогда не употребляла этого слова «любовь», она говорила «жалеет». На самом деле, прожив жизнь, я думаю, что это слово действительно отражает самую суть любви. Потом посмотрела на Анну внимательно. -А что у вас, моя дорогая, носик и глазки покраснели? — и с чуткостью старого человека сразу поняла, — Мальчика маленького пожалели? Оторвали от любящей маменьки, отравили в чужой город, в жестокий мальчишеский коллектив, да еще инородца. Да, здесь, чтобы тебя не сломали, надо быть очень сильным, нравственно и физически закаленным. А откуда было взяться этой закалке у мальчика, у которого нет братьев, только одна старшая сестра и Зосенька. Анечка, ведь и дети ее звали «Зосенька». Тяжеленько пришлось, наверное… Зато, посмотрите, какой красавец выровнялся… И жену себе выбрал красавицу… и умницу… И добрую. Я очень рада, что у Зосеньки такая невестка. Вы даже на нее чем-то похожи, правда, правда, не улыбайтесь. Верочка, она хоть и дочка, но какая-то бесчувственная, что ли. Конечно, она все делает, чтобы матери было удобно, комфортно, чисто, как та привыкла. Но Зосенька привыкла, прежде всего, к любви и восхищению. Родители ее обожали, муж вообще боготворил. И вот теперь она как в пустоте, потерянная. Они помолчали. Чай был давно выпит. За окном практически ночь. Анна перестала изображать любезную хозяйку, сидела печальная и задумчивая. Елизавета Ксаверьевна снова глубоко вздохнула, словно собираясь с силами. - Анечка, я ведь вот еще из-за чего пришла к вам. Завтра утром вы сойдете в Вильне, мы поедем дальше в Варшаву (у Ванечки там дела), возможно, больше не увидимся. Муж сказал, что Яков ваш Платонович, из полиции, сыщик. У нас в городе произошло страшное, — она помолчала, подбирая слово, — происшествие. — Девочка повесилась. Вернее повесили. Из одного класса с дочкой Верочки. Подозревают одного молодого человека. Но как он, мужчина, среди ночи мог попасть в полностью закрытое учебное заведение — уму непостижимо. Да и сам он не признается. Так что, может вы что-то узнаете, как-то разговорите свою племянницу. Потому что знают что-то девочки, но напуганы и молчат. Поспособствуйте. А то весь город гудит, строит догадки. Кто-то без суда и следствия собирается учинить самосуд над молодым человеком, кто-то девушку убитую грязью поливает. В общем, скандал в благородном семействе, вернее в институте благородных девиц. Ее попутчица встала и собрала свое вязание. — А теперь давайте спать готовиться. Пойдемте-ка, душа моя, в женскую комнату, заодно нашим мужьям подмигнем, что пора мол, закругляться. Они вышли из купе. Дверь в сдвоенный салон была открыта, на одном из диванов, привалясь друг к другу, счастливым сном праведников спали дебоширы-гвардейцы, на другом диване сидели двое представительных не совсем молодых уже мужчин и яростно сражались… в морской бой! Когда Анна возвращалась в свое купе, все двери в коридор были закрыты, в их салоне слегка горела ночная лампа, постели разобраны. Одна постель ждала ее, на другой, устало закрыв глаза, лежал муж. Темные тени пролегли под глазами, рот был крепко сжат, и складки на щеках обозначились яснее. Жалость захлестнула ее с яростной силой, и слезы сами собой потекли из глаз. Сквозь этот магический кристалл сочувствия, как в своих видениях, она вдруг ясно увидела истоки этой его феноменальной сдержанности, закрытости для чувств, эмоций, «застегнутости на все пуговицы», веры только в цифры и факты. Иначе бы ему, маленькому мальчику, было не выжить в том жестоком окружении, в котором он оказался. Размазывая слезы по щекам, боясь даже шмыгнуть носом, чтобы ненароком не разбудить, она щелкнула выключателем и зарылась лицом в подушку, чтобы погасить рыдания. Через мгновение теплые руки подняли ее с постели, обняли, зарылись в волосы, а тревожный шепот все спрашивал и спрашивал «Что, что случилось? Обидели? Напугали?» — Нет, нет, — Анна отрицательно помотала головой, — я плачу потому что, — она запнулась, ибо поняла, что то, что она сейчас скажет, прозвучит невероятной, просто несусветной глупостью, но, не придумав ничего вразумительного, сказала правду, — потому что тебя люблю. Безудержный хохот был ей ответом. Хохот такой веселый и заразительный, что не расхохотаться в ответ было невозможно. Откинувшись на подушки купейного дивана, она рассмеялась да так, что слезы опять побежали по щекам. Яков вытирал их поцелуями и все время повторял: «Что бы было со мной, если бы я тебя не встретил… Что бы со мной было…» Смех, поцелуи, страсть и нежность — все было этой незабываемой ночью в теплой тесноте купе поезда Санкт-Петербург- Варшава. Утро началось со стука в дверь купе кондуктора: «Господа, через полчаса — Вильна». За оставшиеся полчаса надо было найти и собрать разбросанные по купе вещи, привести себя в порядок, сбегать в дамскую комнату в конце коридора причесаться и умыться. В результате из вагона вышла элегантная пара. Правда, у дамы отсутствовала на руке одна перчатка (куда другая запропастилась — уму непостижимо), но все остальное в ее костюме было выше всяких похвал. За всеми этими утренними хлопотами слегка забылся вчерашний разговор, поэтому среди толпы встречающих на перроне Анна не сразу выделила эту пару: беленькую от седины пожилую даму, похожую на махровую маргаритку, и строгую женщину, державшую ее под руку. Она даже собралась пройти мимо, и только дрогнувший под ее рукой локоть отвлек от присмотра за багажом и носильщиком и разглядыванием пестрой толпы встречающих. Руки пожилой дамы невольно протянулись к мужу, губы что-то беззвучно шептали. Яков в два шага оказался рядом с дамой, схватил эти протянутые к нему ручки в свои ладони, прижал к лицу. А та целовала и целовала его склоненную голову. Анна переглянулась со строгой дамой и с улыбкой сделала книксен: « Позвольте представиться — Анна». Та деловито кивнула головой: «Вера. Вера Платоновна, » — уточнила она. Яков опомнился: «Зосенька… Матушка, — поправился он, а Анна внутренне улыбнулась, вспомнив рассказ Елизаветы Ксаверьевны, — вот привез представить Вам мою жену Анну Викторовну». «Анеличка, — переиначила на польский манер ее имя старушка, — позвольте я и вас поцелую. — Анна взяла ее руку и склонила голову. — Добро пожаловать в семью, дочка». Вера Платоновна засобиралась: «Домой, домой все разговоры дома». И действительно, носильщики с их вещами остановились и загораживали проход прибывающим пассажирам. На вокзальной площади толпились пролетки с извозчиками. Стоимость проезда в любой конец города стоила 20 копеек. Они наняли два экипажа. В одном с вещами расположилась Вера Платоновна, в другое сели Анна на одну сторону и Яков с матушкой. Лошадь не спеша тронулась с места и пролетка покатилась. Анне с ее места было видно, как практически все мимо проходящие приветствовали их экипаж. Господа приподнимали головные уборы, дамы слегка приседали, люди попроще — кланялись… И со всех сторон слышалось «Зосенька», «пани Зосенька», «ну вот, Слава Богу, дождалась, встретила своего сыночка». Коляска не спеша катилась по булыжной мостовой, чистой, аккуратной, без выбоин с четко обозначенным тротуаром, по которому гуляли хорошо одетые господа и дамы. Проехали ворота очень интересной постройки «Остра Брама» с чудотворной иконой. Покатили по широкому проспекту. Улица так и называлась «Большая». Кругом красивые, ухоженные дома. Дом Потоцких стоял на Дворцовой улице и оказался особняком, четырех этажей с балконами и лепниной вокруг окон. Богатый дом. А квартира в бельэтаже — вообще выше всяких похвал. Им с Яковом выделили парадные комнаты: спальню, будуар как личное пространство для Анны, библиотеку как кабинет для Якова. Ну, спальня как спальня, будуар как будуар, а вот библиотека оказалась богатейшая. Когда Анна зашла перед обедом в нее в поисках мужа, то, хотя мужа в комнате не оказалась, выйти из этой комнаты было невозможно. Книги на французском, польском, немецком, итальянских языках. Отдельный громадный шкаф с английской литературой. Анна с тоской вспомнила, с каким трудом отец выписывал ей необходимые английские книги. Здесь же были писатели, о которых она только слышала: Диккенс, романы Джейн Остин, Ричардсон с его «Клариссой Гарлоу», обожаемый Теккерей. «Ярмарку тщеславия» она сразу вытащила с полки и уже больше не выпускала из рук. Она забыла бы про обед, и только появившийся в дверях муж напомнил ей, что вообще-то они шли к столу, а сюда она заглянула «на минуточку». — Анна Викторовна, обед стынет, и общество жаждет с Вами познакомиться. - Яков Платонович, о каком обществе идет речь?.. У нас котлеты к обществу относятся? — Ну котлеты не котлеты, а вот Зосенька, Вера, ее муж и их дочка Стася… Ведь никто с тобой и парой слов не перекинулся. И оставь книгу, она не кошка - не сбежит. — Нет, я давно мечтала прочитать ее. Ну пожалуйста. — Ты еще не знаешь здешнюю кухарку, Басю, и ее умение подавать на стол. Будет жалко, если она зальет столь ценную для тебя книгу борщом или соусом. Анна нехотя положила книгу, но не на полку, на которой та стояла, а на середину письменно стола. — Не трогай, я приду и возьму после обеда. — Не знал, что ты такой книгочей. — Я же все время что-то читала. — Ну да, про духов и спиритические опыты. — На тот момент это было самое новое, что достал и привез дядя. Ты не представляешь, как трудно было в Затонске даже отцу выписать или достать что-то новое, интересное. Я была готова читать даже бульварный листок или журналы мод… А это библиотека твоего отца? — Не только, кое-что добавил в нее я сам. Жизнь кочевая, когда переезжаю с квартиры на квартиру, отправляю прочитанные книги сюда. — Сколько же языков знал твой отец? Я видела итальянские, немецкие, французские, польские, английские книги… — Еще шведский, датский, древние языки: греческий, латынь, иврит. — Полиглот… А ты? — К сожалению, только немецкий и французский. Ну пойдем, а то нас заждались. Анна покрутилась перед зеркалом на лестнице второго этажа. — Ну мы, молодожены, нам простительно. — Будет простительно опоздать на вечерний чай. Они уже стояли у дверей обеденного зала, поэтому он задержал ее за талию и развернул к себе лицом. — Мы же опоздаем на вечерний чай? Лицо Анны выразило сразу целую гамму чувств: радость, сожаление, кокетство… — Возможно мы и опоздаем к вечернему чаю, только… дорогой… у меня на тебя такие большие виды: на твое участие и твою помощь… Давай сейчас пообедаем, а после обеда обсудим. И она дернула рукой ручку двери. Вся семья сидела за столом, а во главе его высилась прямо гора какая-то, состоящая из огромной цветной юбки с оборками, бордовой кофты с пышными рукавами, и все это цвето-бордовое великолепие венчала голова с круто накрахмаленным чепцом и круглым свекольным лицом, которое улыбалось так, что глаз практические не было видно. — А молодой барин «приихали», и молодую жинку привезли — заголосило это бордовое чудо, — Зосенька уж все глаза проглядела, я дважды «бланш-манже» на ледник ставила, а их все нет и нет. Вот садитесь во главе стола, — она отошла, освобождая им место, как раз за ее юбкой стояло два стула. — Сейчас несу обед. Вера, которая оказалась соседкой Анны, доверительно прокомментировала: «Не обращайте внимания. Бася в своем репертуаре. — и продолжила, указывая на худенькую девушку-подростка и мужчину в форме полицейского рядом, — Позвольте вам представить мою дочь Станиславу и мужа Михаила Сергеевича». Анна заулыбалась своими самыми приветливыми улыбками. — Очень рада знакомству. Хотела бы после обеда ознакомиться с городскими достопримечательностями. Надеюсь, Станислава составит мне… нам с Яковом Платоновичем компанию. У Якова Платоновича дрогнула рука с ложкой, и Анна просто физически почувствовала, как горит у нее ухо. Не поднимая головы, она прошипела в его сторону: — Не прожгите во мне дырку, Яков Платонович! Далее обед потек в теплой семейной атмосфере, разбавляемый Басиными вскриками «пся крев» на утку, «голодранец» на картофель и прочими «умными словами». Анна, стараясь делать это незаметно, рассматривала свою новую семью. Вот Зосенька. И как она сразу решила, про нее, что она похожа на бело-розовую махровую маргаритку. Так и есть. Белые пушистые волосы, высоко взбитые обрамляют нежное, даже в старости розовое без единой морщинки лицо. Голубые словно хрустальные глаза. И с каким восхищением эти глаза следят, не отрываясь, за Яковом, словно удивляются, что этот умный красивый мужчина ее сын. Рядом с ней Михаил Сергеевич. Жандармский ротмистр. Спокойный, квадратно-неповоротливый, надежный. Этот будет долго думать, но если уж мысль попала в его голову, и он принял решение — все, скала, ни переубедить, ни передвинуть. Вера. Вера Платоновна. Ему под пару. Вся спокойствие и хозяйственная сметка. Ни истерик, ни эмоций. Красивая и деловая. И тоненький нежный росточек между ними — Станислава. Узкое личико, бабушкины голубые прозрачные глаза. Кажется, дунь на нее и улетит. К концу обеда все освоились с новыми членами семьи, даже Станислава, или Стася, как ее называли домашние, подняла голову и уже что-то довольно приветливо ответила Анне. Анна заговорила с ней о книгах, о языках, которые им преподают в училище. Сама она училась в обыкновенной гимназии, языки им преподавали мало и плохо, а здесь в губернском городе девочки могли получить хорошее образование и, закончив седьмой, дополнительный, класс получали право работать учительницами. Анна в свое время о такой возможности даже не мечтала. Стася ответила, что да, немецкий и французский им преподают с первого класса. Еще алгебру и геометрию. Но она эти предметы не очень любит. Еще не любит историю. Здесь Анна удивилась. — Историю и не любишь?! — У нас ее неинтересно преподаватель дает. Все время зубрим римских императоров. Скукота. Зато учитель по русскому языку и словесности чудо, душка, дуся!! В него у нас в институте внучка городского головы Лидская влюблена. Записки ему пишет и подарки дарит, — живо повествовала девочка. Но вдруг густо покраснела и снова опустила голову к тарелке. Хотя Анне ну очень хотелось продолжить разговор, она не стала дальше ее смущать, оставив расспросы на потом. Отвлечь общее внимание от их разговора и от смущенной Стаси помогло появление из кухни Баси, которая внесла огромное блюдо, уставленное креманками со своим «бланш-манже». Десерт оказался действительно очень вкусным и достойно венчал торжественный обед. Члены семьи стали потихоньку расходиться. Михаил Сергеевич отправился обратно на службу, у Веры Платоновны что-то произошло в одной из квартир с жильцами, Яков повел уставшую Зосеньку в ее комнаты, и Анна осталась один на один со Стасей. Поэтому совершенно естественно было то, что она повела племянницу к себе в будуар, зайдя, конечно же, в библиотеку за Теккереем. Стася английского не знала, кто такой Теккерей слыхом не слыхивала, поэтому они в деталях рассмотрели наряды, вернее Анна открыла книгу и погрузилась в приключения Бекки Шарп, а Стася рассматривала. Особенное ее одобрение заслужили те два туалета, которые приобрел Яков Платонович в Петербурге. Пришлось оторваться от книги и продемонстрировать «как они сидят на фигуре». Потом пришел черед разложенным на туалетном столике косметическим принадлежностям. Анна здесь же подарила ей флакончик с духами, чем вызвала у новоявленной племянницы восхищение и непритворную благодарность. Но разговора об училище и жизни пансионерок как-то не получалось. Даже на безразличный вопрос, душатся ли духами ее соученицы, Стася отрицательно мотнула головой и потом надолго замолчала. Анна отложила книгу и, поняв, что Якова ей так и не дождаться, предложила Стасе показать ей город. Они вышли на улицу. По мостовой громыхали извозчичьи пролетки, спешил народ. Анна огляделась, решая в какую сторону идти. — Вот что, Стася, пойдем-ка, ты мне покажешь, где ты учишься. Расскажи мне, ты ведь на занятия не ходишь? У вас сейчас каникулы? Девочка покорно повернула в сторону центра города и нехотя ответила: — Да нет, не каникулы. Просто нас, старший класс, попросили пока на уроки не приходить, пока ведется расследование. Это слово «расследование» она произнесла, старательно проговаривая каждую букву. — Вот как. А что расследуют? — Убийство, — отрубила девочка. Разговаривать она больше не хотела. Но Анна решила, что от нее так просто не отделаешься. — Что, самое настоящее убийство? Какие страсти! Кто-то кого-то зарезал? Стася недовольно дернула плечом и пробурчала: — Повесилась. Краснова повесилась. Или ее повесили. Я не знаю. Так говорят. Вот полиция и расследует. — А что говорят у вас подруги? — Молчат. — А классные дамы? — Синявки? Мы их зовем синявки. Тоже молчат. Как будто ничего не произошло. И продолжила после молчания. — Вот теперь на уроки не ходим. А у нас, между прочим, скоро экзамены. По русскому языку и по церковнославянскому, по французскому и немецкому, по арифметике, истории, географии, физике, алгебре, геометрии, по ботанике и зоологии. Вот! Когда нам готовится, я вас спрашиваю? Завалим экзамены — никто не заступится… На противоположной стороне улицы обозначилось длинное кирпичное здание с окнами до середины закрашенными белой краской. — Вон оно, Виленское Мариинское высшее женское училище, состоящее под покровительством Великой Княгини Марии Павловны… — продекламировала она и добавила с горечью, — Зачем мне эта алгебра с физикой? Я все равно в них ничего не понимаю. Лучше я бы в простой гимназии училась. Тогда бы ничего этого со мной не было. Анна развернула девочку к себе лицом и посмотрела в глаза. — Стасенька, что произошло? Расскажи мне. Может быть, я помогу. Девочка упрямо смотрела в сторону. — Не могу. Это не моя тайна… Тайна. Вы понимаете? Я дала слово, что никому, ни одной живой душе. В этот момент раскрылась тяжелая массивная дверь учебного корпуса, и на улицу парами вышли девочки в коричневых платьях. Их сопровождала худенькая женщина в форменном учительском платье. Девочки ведут себя очень сдержанно: не переговариваются, стройным рядом они переходят улицу на сторону, где за невысокой оградой зеленеют деревья и кусты сквера. Только там они рассыпаются на небольшие группки по интересам: маленькие начинают чертить классики, девочки постарше усаживаются на скамейки с книжками или группкой что-то обсуждают. И тут Анна заметила, что одна девушка не примкнула ни к одной группе, а стоит чуть в стороне и пристально смотрит в их сторону. — А это кто? — спросила Анна. — Это? Пансионерки, — не поняла Стася. — Они живут в пансионе при училище. — Нет, вот эта, которая стоит чуть поодаль и смотрит на нас. Стася посмотрела и снова отвела глаза. — Это Зимина. — Так, Станислава, пойдем к ним. Как зовут дежурную учительницу? — Воспитательницу. Дежурная воспитательница. Марьяша. Ой, Мария Григорьевна. Анна решительно пересекла улицу и, сопровождаемая Станиславой, подошла к дежурной воспитательнице и заговорила самым наилюбезнейшим тоном — Уважаемая Мария Григорьевна. Я тетушка из Петербурга (врать, так уж по полной) ученицы вашего института Станиславы — и тут Анна с ужасом поняла, что не знает фамилии своей племянницы… Ха, зато она знает свою! — Меня зовут Анна Викторовна Штольман. Эта фамилия производит чудеса! Лицо Марии Григорьевны, смотревшее сначала недоверчиво, вдруг расползается в улыбке, и она утвердительно кивает головой. — Ах, конечно, конечно, у вас прелестная племянница, так хорошо учится, такая усидчивая. — Мы решили со Станиславой посетить кондитерскую и пригласить одну из ваших пансионерок — Зимину. Не будете ли вы так любезны отпустить ее с нами полчаса. Мария Григорьевна как-то киснет и начинает мяться. — Ну, это не положено. Пансионерки не должны никуда отлучаться. Но Анну было уже не остановить. — Я вас очень прошу. В виде исключения. И потом, мы не будем отлучаться. Мы посидим вот в этом заведении — она махнула рукой на ближайшие витринные стекла. — И сидеть будем так, чтобы вы видели нас через стекло. Так хочется сделать девочкам приятное. И воспитательница сдается. — Хорошо. Только на полчаса и рядом с витриной. Анна хватает девушек за руки и, пока Марьяша не передумала, быстро заводит в кондитерскую. Большая чашка шоколада и корзинка пирожных меняют девушек на глазах. Они расслабляются, начинают болтать и рассказывать разные смешные случаи из жизни, делиться своими планами. Зимину, оказывается, зовут Катей. В этом году они заканчивают свое обучение, и их ждет впереди взрослая самостоятельная жизнь. Можно пойти работать учительницами в гимназию или выйти замуж. Можно пойти учиться дальше на Бестужевских курсах. Как бы между прочим Анна спрашивает: — А что вы можете сказать о той, которая повесилась. Катя зло бросает: — Нечего о ней говорить. Гадина она. Стася подхватывает (видимо, вместе легче выговориться): — Гадина. Подлая гадина. Вот и хорошо, что такое с ней такое произошло. Ничуть ее не жаль. Получила, что заслужила. И вдруг Катино лицо сморщивается, и слезы огромными каплями начинают заливать лицо, капают на стол, на остатки недоеденного пирожного. Стася гладит ее по голове и приговаривает: — Ну не убивайся ты так. Отпустят его. Он же не виноват. Разберутся. Анна берет ту и другую за руки. — Так, девочки, давайте, рассказывайте все с самого начала. Я обещаю, что я вам помогу. Девушки переглядываются. Катя, вытерев слезы и, видимо приняв решение, начинает: — У меня есть тайна. Не спрашивайте какая. Страшная. Если ее узнают, меня из училища выгонят, вся моя жизнь закончится. Я потом расскажу. Есть — и все. И эта страшная вещь стала известна Ольге Красновой. Я ей случайно проговорилась. Больная была: корь, а потом скарлатина. Мы с ней вдвоем в изоляторе лежали, я в бреду и проговорилась. Я ее очень просила никому не говорить. Умоляла. Говорила, что повешусь, если кто узнает. Она обещала молчать. И действительно молчала… какое-то время. А потом началось: сделай то, а то расскажу, дай это, а то расскажу. Я ей все гостинцы, что мама привозила, отдавала, все контрольные за нее делала. Контрольную сначала ее вариант сделаю, а потом уже свой. Уж успею — не успею, а ей — сделаю. Всех подруг из-за нее потеряла. Вот только Стасенька осталась. Потому что Стасенька знает… Стася утвердительно машет головой. А Катя на минуту задумывается, и лицо у нее сначала становится мечтательным и счастливым, а потом рот жестко сжимается. — Но самое главное, чем она меня проняла, случилось в этом году. Мы же пансионерки, никуда не ходим, ничего не видим. Сидим в дортуаре, проковыряем в краске, которым закрашены стекла, маленькую дырочку и смотрим на улицу. Только и радости. Девчонки в проходящих офицеров влюбляются. Потом раздобудут всеми правдами и неправдами адрес и письма пишут. Маленькие пока были — в царские портреты и влюблялись и им письма писали, потом за портреты забрасывали. Это у нас называется «обожанием». Помнишь, Стасенька, как мы обожали нашего истопника Акимыча? Папиросы ему перевязанные ленточками с бантиками дарили. Девочки, несмотря на серьезный разговор, заливисто смеются. — А этим летом я влюбилась. По-настоящему, по-взрослому. Замуж за него хочу. Я болела, поэтому никуда домой не ездила, матушка сама ко мне приехала, и мы все лето здесь за городом на даче жили. Конечно, матушке было денежно не легко, но она пошла на это, чтобы я окрепла. И вот однажды был сильнющий дождь, и к нам на дачу на веранду забежал, спасаясь от дождя, молодой офицер. А я сидела книжку читала… Потом матушка вышла, мы чай пили. Так мы с Володей и познакомились. Он потом еще несколько раз приезжал. А учиться начали, я с ним договорилась. Чтобы мне хоть изредка его видеть, он будет прогуливаться вот по этому скверу по понедельникам. Так вот Краснова это заметила и стала меня шантажировать тем, что уже ему все расскажет, если я ее с ним не познакомлю. Я скрепя сердце согласилась. Думаю, все равно она ему не понравится. А она так стала себя вести, так ему на шею вешаться, такие письма писать…!!! У, гадина подлая! И все мне рассказывает в подробностях… А потом ему на меня всякие гадости, чего и не было! Он же продолжал приходить в сквер. Так Краснова всем разболтала, что это он к ней ходит, за ней ухаживает, что она за него замуж собирается… А потом вдруг ее находят повешенной. В туалете. И на веревке, которая так высоко прикреплена к крюку оконной фрамуги, что ей никогда так высоко не достать…. Страшная смерть. И теперь все думают на Володю, она же всем на всех углах рассказывала, что любит, что замуж… Даже синявки знали и смотрели сквозь пальцы, если ее вдруг не оказывалось в дортуаре, хотя у нас такое категорически запрещено. Ка-те-го-рически! А Красновой все удавалось, всех она обводила вокруг пальца — такая лгунья была. А Володю в полицию забрали, теперь держат, не выпускают… А если осудят? Закончилась моя любовь, — заключила она горестно. Девушки тяжело вздохнули. Надо было заканчивать разговор, потому что в сквере пансионерки уже стали строиться в пары и собирались идти обратно в институт. Анна быстро собрала нетронутые пирожные на две пакета: один дала Кате, а другой, перебежав дорогу и, ставя Катю в общую шеренгу, с приседаниями и благодарностями вручила «любезной Марии Григорьевне». Пансионерки зашли в здание, тяжелая дверь захлопнулась за последним форменным коричневым платьем. Теперь можно было подумать… Анна со спутницей обошли вокруг учебного здания. Стася ей все показала и рассказала. Получалось, войти в здание можно было двумя путями: через парадный вход, как и входили пансионерки, через крошечную истопниковскую дверку и совсем уж невозможный вариант: через квартиру начальницы училища, которая, по заведенному обычаю, жила здесь же, в специально отведенных комнатах с отдельным входом. Анна попробовала употребить свои способности по общению с потусторонним миром, но вокруг сновали люди, и сосредоточиться не получалось. Да и боялась напугать Станиславу, если вдруг начнет разговаривать с теми, кого обычные люди не видят. Время клонилось к вечеру, надо было возвращаться. Станислава еще предлагала сходить на Замковую гору, городскую достопримечательность, чтобы посмотреть на город сверху, но Анна только сейчас почувствовала, как невероятно устала и соскучилась по мужу, как ей не терпится ему все рассказать, услышать его отрезвляющее мнение, поспорить. Всю дорогу до дома она внимательно оглядывала всех идущих мимо прохожих, прислушивалась к себе, но … ничего. — Стася, ты что-то притихла. -Да, вспомнила, как она весела на этой веревке. Ужас! Одна рука внизу, другая так торчит и на нас указывает. — Как это, - «на нас указывает». На кого на нас? — Ну на дверь, а в двери мы все столпились. — Вы все видели мертвое тело? — Ну, кто-то из девушек зашел утром в туалет и как завизжит! Мы и набежали. А там она… Страшная, синяя, язык… Брр. И эта рука! Анна, чтобы отвлечь девушку, перевела разговор — Скажи мне, ну хотя бы намекни, что за такая страшная тайна у Кати, что ее можно было так долго шантажировать? Слово даю, никому не скажу, ни словечка, ни полсловечка, - добавила она свое «самое страшное» детское обещание. Стася поднялась на цыпочки, чтобы быть повыше на уровне лица и прошептала прямо в ухо. — Незаконная она. — В каком смысле? — Ну, нет у нее отца. Законного. И метрику они о рождении, в которой у нее есть, ее мама подделала. Поэтому ее в училище на полный пансион взяли. И образование она получит, и работать сможет или замуж. Все у нее будет «как у всех». А если про «это» узнают — позор! Страшно даже подумать… Только Вы, пожалуйста, никому. — Ну, конечно! Я взрослый человек, я понимаю… - Анна опять задумалась и огляделась вокруг — А эта Краснова высокого роста была? — Да нет, низенькая, полная. Блондинка. Глаза рыбьи. И уверенная, что все в нее влюблены. Нет, никого низенького и блондинистого вокруг не замечалось. Что же произошло? Почему призывы не срабатывают? Они подошли к дому, Станислава ушла на свою половину квартиры, а Анна повернула в библиотеку и открыла дверь. — А вот и дражайшая Анна Викторовна пожаловали. Доложите нам, как продвигается расследование убийства… По обе стороны письменного стола сидели муж и Стасенькин отец Михаил Сергеевич. Анна шутливо вытянулась «во фронт», поднесла руку к шляпке, как бы отдавая честь, и отрапортовала: — Есть мой господин генерал, и полковник с урядником. Потом взяла стул и пододвинула к свободному торцу стола, устало села и произнесла, как будто они давно и дружно обсуждают интересующую их тему. — Давайте сначала вы. Яков сразу посерьезнел, чертики переслали морщинить уголки глаз. — Михаил Сергеевич составил мне протекцию, хотя жандармское отделение уголовными делами не занимается, в полицейском участке мне все показали. Удушение через повешение. Попробуем завтра после обеда вместе с дознавателем попасть в учебное заведение и осмотреть место происшествия. Хотя все говорят, что смотреть там практически нечего. Попасть внутрь среди ночи было невозможно: входная дверь была заперта швейцаром, истопник клянется, что к нему в истопницкую никто не проходил. Он не пьет, поэтому все его словам доверяют. — Я завтра с вами. Михаил Сергеевич отрицательно мотнул головой. - Нельзя. Не положено. Анна взмолилась: — Михаил Сергеевич, мне очень нужно посмотреть, я не буду никому мешать. Яков же, на удивление, согласился. — Я уже думал, как это сделать… Мы из тебя сделаем нового служащего канцелярии. Молодого такого, — он приподнялся, поднял ее со стула, снял с нее шляпку и поцеловал в нос, — и очень симпатичного. Все, Михаил Сергеевич, — обратился он к деверю, — до завтра. Встречаемся завтра во второй половине дня в полицейском участке. Анна удивленно подняла брови, но муж твердой рукою подвел ее к двери, открыл и повел в спальню. Анна потрогала свой носик. — Яков Платонович, почему вы всегда меня в нос целуете? — Да я, Анна Викторовна, только нацелюсь поцеловать ваше ушко или там щечку, как эта невероятно любопытная и шустрая часть вашего дивного лица почему-то первой оказывается. — А почему после обеда? Что мы будем делать до обеда? — До обеда, сир, нас ждут великие дела: посетить могилу отца и съездить в банк. Все равно до обеда в учебном заведении будут идти занятия, и мы можем внести нежелательное волнение в юные девичьи души. — Эти юные девичьи души уже видели висельника во всех подробностях. — Тем более не надо им напоминать. Утро началось с Басиного «доклада» под дверьми: — Пане молодой хозяин, до вас тут офицер какой-то очень просится. Я уж его выгоняла-выгоняла, говорю, спят господа еще, а он не уходит. Яков оторвался от волос жены, которые он лениво накручивал на пальцы, быстро накинул халат. — Бася, веди его в библиотеку, я сейчас выйду, — и даже не причесываясь, только быстро пригладив волосы, хлопнул дверью. Анну будто подбросило. Халат она накинула также быстро, но вот выйти к чужому человеку со своей запутанной гривой было стыдно. Пришлось потратить еще какое-то время на заколки и шпильки. Хорошо, что офицер тоже не сразу нашел нужную дверь, поэтому в библиотеке они появились практически одновременно. Она отошла подальше к окну и стала против света. Очень ловкий ход, как ей казалось: с одной стороны, она стала как бы темной тенью, а с другой — сама все видела и слышала в мельчайших подробностях. Офицер оказался очень высоким молодым человеком со щегольскими усиками, лицо его покрывали пятна нетерпения. — Ваше превосходительство, я вас умоляю, сделайте одолжение, век буду признателен… Яков явно ожидал увидеть кого-то другого и поэтому нетерпеливо поморщился: — Прошу вас, излагайте свою просьбу. Офицер, не снижая напора в голосе, продолжил: — Возьмите меня на осмотр места происшествия. Очень меня интересует это дело. Я бы сам уже давно все осмотрел, но закрытое заведение, сами понимаете… — Помилуйте, что может быть такого интересного: молодая девушка, повесилась. Неприятная история, но… бывает… — Ну что вы, это же как дело в закрытой комнате. Все действующие лица известны, но никто не признается. Очень интересуюсь. Желал бы поучаствовать в осмотре. Не откажите. Муж с сомнением пожал плечами, потом его взгляд упал на Анну, которая затаив дыхание старалась спрятаться за штору и просто сливалась со стеной. — Отлично, но тогда и вы окажите мне услугу. Офицер с готовностью закивал головой: — Любую. Что надо сделать? — Вы мне поможете провести на осмотр места происшествия мою супругу. Вот эту даму. — Яков подошел к портьерам и вывел Анну на середину комнаты. — Ее зовут Анна Викторовна.  — Ваше имя, кстати? — Рейнбот. Адольф Густавович, к вашим услугам. — Вот Адольф Густавович, поручаю вам Анну Викторовну. Ее надо замаскировать так, чтобы ни у кого не возникло мысли, что дама принимает участие в сыскном деле. Еще вы будете следить за ней, чтобы была неотлучно при вас. Это довольно трудно, но я надеюсь, что вы справитесь. Анна обиженно надула губы и опустила голову под внимательным взглядом молодого человека. Потом по-хулигански подмигнула: — Я буду паинькой, и он справится. Мужчины расхохотались, и муж за талию привлек ее к себе. — Все Адольф Густавович. Время встречи два часа по пополудни, а сейчас позвольте откланяться, т.к. у нас спешные дела. Пойдем, дорогая. Пока они переодевались к завтраку, Анна выясняла, почему ее надо обязательно маскировать. Неужели в полиции не служат женщины? Яков обстоятельно объяснил, что женщины, конечно, могут занимать какие-то должности, но это, в основном, должности в женских отделениях тюрем. Анна, даже если очень постараться, на смотрительницу в женской тюрьмы не тянет. Виленское православное кладбище оказалось похожим больше на парк. Да, в нем были кресты и памятники, но не было привычных очень часто покосившихся оград, старых венков, четко очерченных могил. На самом почетном месте недалеко от кладбищенской церкви стоял памятник, похожий на раскрытую книгу, стоящую на форзаце. На гранитной глади было выведено «Почетному гражданину… действительному статскому советнику…». Внизу в уголке, совсем рядом с землей приписка «Зачем пережила тебя любовь моя…». Они постояли у памятника, помолчали. Потом Яков поискал что-то глаза на земле, поднял небольшой камень, сжал в кулаке и положил на гранитную книгу. Анна не смогла сдержать удивления. — Зачем? И почему мы не принесли цветов? — По еврейским обычаям на кладбище на могилы не носят ни цветов, ни венков. Просто по дороге подбирают камень и, пока идут, обращаются к дорогому человеку своими мыслями, а потом кладут этот камень на могилу, словно оставляя ему все, что продумали, попросили или пожелали. Анна посмотрела к себе под ноги. Увидела кусочек прозрачного кварца. Сняла с руки перчатку, подняла камень и крепко-крепко сжала в руке. Мысленно поблагодарила этого неизвестного ей человека, за то, что, в сущности, он подарил ей мужа, и тоже положила свой камешек на черный гранит. Она не успела снова надеть перчатку, как Яков взял ее кисть и поцеловал в ладонь с еще не успевшими расправиться красными ложбинками от острых краев кварца. Потом накрыл своей рукой, и повел к выходу. В пролетке по пути в банк тоже молчали. Вильна по праву гордилась своим отделением банка, который располагался в здании Почтамта на Большой улице, совсем недалеко от их дома. Все было устроено как в лучших европейских или американских банках. Во всяком случае, именно так им расписывал молодой человек, банковский служащий пан Казимеж, высокий блондин с тонкими усиками и нафабренным коком, стоявший за банковской стойкой для обслуживания самых высокопоставленных клиентов. Пан Казимеж был невероятно горд своим местом. Как только они появились в дубовых со стеклом дверях, он бросился к ним навстречу и затараторил с невероятной скоростью: — Пан Штольман, как приятно вас видеть! Пани Штольман, Езус Мария какая урода. Как бог свят, урода! — Красавица, — тихо перевел муж, начавшей уже обижаться Анне, почему это ее уродиной называют, — красавица по-польски. Тогда она довольно заулыбалась. «Красавица» — это комплимент. Она с интересом оглядывалась и осматривалась. Пока пан Казимеж расписывал и расхваливал свой банк, самое себя, банковские технологии, которым владеет и которые может совершать их банк, предлагал чай или кофе («настоящий венский»), попутно восхищаясь «пани уродой», Анна решила все же задать Якову давно мучавший ее вопрос — А зачем мы сюда пришли? — Сейчас увидишь. — и обратился к пану Казимежу, — Может мы пройдем в хранилище? — Да, да, конечно, — засуетился клерк, — все передаточные дела нотариально оформлены, вам остается только забрать. И опять стал кланяться и в восхищении заводить глаза кверху: — Представляю, как будет прекрасна пани Штольман на пасхальном благотворительном балу. Конечно, — спохватился он, не сказал ли лишнего, — пани Зося тоже была украшением бала, но молодая пани Штольман затмит все своей красотой! Урода, как Бог свят, первая урода, да еще в таких драгоценностях. Для большей убедительности пан Казимеж еще раз утвердительно тряхнул головой, нафабренный кок не удержался на лбу и сполз на лицо, закрыв один глаз. Анна чуть не поперхнулась смехом, сдерживаясь изо всех сил. Они уже спустились в подвальное помещение, в котором располагалось хранилище самых важных ценностей. И в этот момент Анна ощутила знакомое легкое дуновение и увидела ЕЕ. С наклоненной головой, как обычно бывает у висельников. Сердце забилось и стало совсем не до смеха. ОНА кружила и кружила вокруг пана Казимежа, пока он открывал ячейку и доставал муаровый футляр, потом раскладывал драгоценности, чтобы клиенты проверили, все ли на месте. Анна уже не глядела ни на сапфиры, ни на бриллианты. Она не сводила глаз с видения. Ей надо было с ним поговорить. Почему девушка появилась именно здесь? Как это место связано с ее смертью?.. Но как удалить болтливого клерка… И тут, неожиданно, ей на помощь пришел муж. — Пан Казимеж, я вижу, моей жене не терпится рассмотреть украшение поподробнее и, может быть, сразу примерить. Давайте пойдем навстречу этой женской слабости, и оставим ее на минутку одну. Пусть полюбуется. Клерк как-то растерялся: — На минутку? — Буквально на минутку. Мы все равно подписали приемочные бумаги, поэтому жена остается с драгоценностями, фактически находящимися в нашей собственности, и с банка обязательства уже сняты… Все эти слова звучали уже за закрытой дверью. Анна сосредоточилась. — Дух Ольги Красновой, приди, — зашептала она, — кто тебя убил? Почему ты здесь? Мозг пронзило видение: темный коридор, спящий старик, дверь, Казимеж, она поворачивается к нему спиной и страшный удар по голове… Темнота… Очнувшись, Анна быстро сгребла драгоценности в сумочку, не раскладывая по футлярам, и выскочила за дверь. Не глядя на клерка, все еще физически ощущая, будто это он ее самое ударил по голове, она хватает мужа и вытаскивает его на улицу, на теплый солнечный свет, словно сбрасывая с себя страшное убийство, которое только что пережила в своем видении. — Это он ее убил, — начинает она быстро, — ты представляешь, этот болтун… Значит он не так прост. И еще: старик. Он спал. Он спал, когда она открыла Казимежу дверь. Надо выяснить почему. — Прежде всего, — задумчиво говорит, анализируя все обстоятельства муж, — мне непонятно ПОЧЕМУ ее убили. Даже если мы знаем кто. А пока мы не знаем почему, нам не доказать, что это был он. Никто его не видел. А сам он вряд ли признается. — Давай прогуляемся до дома, обдумаем все обстоятельства. Но не успели они сделать и пяти шагов, как нос к носу встретились со своим позавчерашним соседом по купе мужем Елизаветы Ксаверьевны Буйницкой Иваном Антоновичем (как оказалось). Он радостно замахал им руками: — Яков Платонович, как хорошо, что я вас встретил. А я вас ищу, голубчик. Анна Викторовна, моя Лизонька вас каждую минуту вспоминает, дождаться не могла, когда мы в Вильну вернемся, чтобы вас к себе на чаек позвать, по-простому, по-соседски. Не откажите, голубушка, уважьте стариков… А давайте, — встрепенулся он, — не будем откладывать, пойдемте к нам отобедаем. Прямо сейчас и пойдем. Анна взглянула на мужа. Ей очень хотелось поприсутствовать при их разговоре, а при других обстоятельствах мужчины будут говорить отдельно, а ее уделом будет разговор с Елизаветой Ксаверьевной, которая, слов нет, очень милая хорошая женщина, но гораздо интереснее узнать, зачем это «ее Ванечке» так понадобился «мой Яков Платонович», причем так срочно, что он аж по улице пошел сам его искать, вместо того, чтобы, как принято, прислать приглашение. К счастью, муж не только не отказался, но и сам предложил отправить кого-нибудь с запиской домой, чтобы их к обеду не ждали, потому что они отобедают у соседей. Но все равно, до обеда серьезные разговоры не вели, «дабы не испортить пищеварения». Наоборот, разглядывали гарнитур, которые Штольманы получили в банке и решали, какого цвета платье больше подойдет Анне Викторовне на благотворительном балу, который устраивает ежегодно губернатор. Елизавета Ксаверьевна предложила свою самую деятельную помощь, сказав, что у нее есть варшавский портной, который делает туалеты с таким вкусом и изяществом на зависть всем привозным парижским, и еще она поговорит с женой губернатора, которая ее давнишняя приятельница, чтобы Анна стояла в киоске с благотворительными товарами. Анна была согласна на все предложения, только бы поскорее сели за стол, отобедали и заговорили о серьезном. В какой-то момент она просто потеряла нить разговора и согласилась на то, чтобы ей отстригли челку, нарядили греческой богиней, а киоск украсили, как ладью аргонавтов. Здесь уже спас положение Яков, который расхохотался и сказал, что никаких челок он выстригать не позволит, и оголять, как греческую богиню, свою жену не разрешает. А тут и обед подоспел. После обеда с кофе, а мужчины еще и с коньяком, Иван Антонович, наконец, заговорил — Яков Платонович, вы меня великодушно извините, голубчик, что я вам тогда еще в поезде ничего не рассказал, но я думал, что мы справимся сами. Операция была задумана не мной, я был только сопровождающим, обеспечивал, так сказать, общий присмотр и необходимые технические средства связи, поэтому и рассказывать вам было не в моих полномочиях. Но теперь, после того, как все задуманное ужасно провалилось да еще с такими человеческими жертвами, вы все равно волей неволей все узнаете. Так что уж лучше я вам все сам расскажу, глядишь, какой-нибудь дельный совет дадите или помощь окажите. Начну с самого начала. В последние месяцы железнодорожная полиция обнаружила новый вид воровства из товарных вагонов. Преступники по какому-то невероятному везению или стечению обстоятельств выбирают те перевозки, которые сопровождаются наиболее ценными товарами, снимают пломбы, залезают в вагоны, выбрасывают тюки по дороге между перегонами, снова вешают только уже фальшивые пломбы на двери, подбирают сброшенные товары и реализуют по своему смотрению. Железная дорога возмещает убытки владельцам груза из страховых денег. Страховые компании вот уже не в первый раз несут большие расходы, поэтому инспирировали полицейское расследование, окончившееся операцией, начало которой вы наблюдали. Те два гвардейских офицера с полковым сундуком на самом деле были полицейские сыщики. Признаться, нам было нелегко найти подходящие типы: они должны были обладать определенной внешней статью, знанием привычек и обходительностью гвардейских офицеров, чтобы их до поры до времени никто не разгадал, и чтобы преступники, у которых на всем пути, наверняка, свои соглядатаи, не насторожились, и мы бы могли их взять с поличным. Из всего пути, который преодолевает товарный поезд, мы выбрали два наиболее, на наш взгляд, «диких» перегона, на которых по ходу железнодорожного состава не было ни строений, ни жилищ. Наши лжегвардейцы должны были сойти на станции до этого перегона пройти по путям, дождаться встречного товарного состава и, по возможности, проследить за механизмом осуществления кражи. Речь даже не шла об аресте воровской шайки, сыщики должны были определить только место совершения кражи — и все. Далее мы бы выставили заслоны, чтобы арестовать сбытчиков. Моя задача была в обеспечении информационной связи всех участников операции. Я же специалист по телеграфным технологиям. Железная дорога имеет свою собственную телеграфную связь между станциями и перегонами. Мы договорились, что узнав место сбрасывания тюков с товарами, сыщики доходят до ближайшего станционного аппарата, будят телеграфиста и сообщают место и время. Телеграфисты ничего не должны были знать. Вообще об операции знало очень немного человек: нас трое, и двое-трое в центральном аппарате Петербурга. Нам казалось, что это залог успеха в таком тонком деле. Но наша задумка провалилась, причем провалилась самым печальным, самым трагическим образом. Ночью, когда вы пошли спать, у нас началась самая главная часть операции: ребята сбросили свою офицерскую форму, переоделись в самую незаметную одежонку и сошли на тех станциях, которые мы им определили. Иван Антонович тяжело вздохнул. — Сошли и пропали. Целый день их разыскивали. Нашли потом трупы, забросанные еловыми ветками…. Так мы ничего не узнали, а только людей потеряли. И преступников спугнули. Затаятся они теперь. Уйдут на другую железную дорогу. Но остается еще надежда узнать того, кто оповещал их о грузе. Потому что грабили они не абы что, а самые дорогие товары. А вот этот человек свое место не бросит, потому что не простое это место… Даст Бог, хоть этот клубочек мы раскрутим. Подумайте, Яков Платонович, может Вы с вашим опытом что-нибудь нам посоветуете. Ребят уже не вернуть, так хоть не так обидно из-за их смерти будет… Яков, слушавший рассказ очень внимательно, согласно кивнул головой. — Хорошо, Иван Антонович, обещаю вам, что подумаю. Может, что-нибудь найдем. А теперь, извините нас, должны идти. Ждут нас уже. Идем на повторный осмотр училища, в котором девушка повесилась. Буйницкие заволновались: — Идите, идите. Только приходите к нам, рассказывайте, как идет расследование, не забывайте стариков. После обеда началось преображение Анны в молодого человека. Достали форменное студенческое платье, парик и фуражку. Однажды ей уже пришлось переодеваться в нищенку, но там была женщина. Теперь же надо было как-то спрятать под парик ее роскошные волосы. Потому что через секунду любой парик начинал сползать с головы. Пробовали придерживать парик фуражкой, но и это задерживало сползание на несколько дополнительных минут, но тогда уже все сооружение сползало вместе с фуражкой. Вдруг Рейнбот хлопнул себя по лбу. — Все думаю, кого вы, Анна Викторовна, в этом наряде мне напоминаете. Моего соседа по лестничной площадке студента Храповицкого. И волосы такие же в кружок остриженные, и фигурка щуплая. Только повязки на вечно раздутой от зубной боли щеке не хватает. Сейчас повязкой ваше лицо перетянем, она и парик закрепит, и фуражке сваливаться не даст. Анна еще положила для пущей убедительности за щеку орех, и все получилось очень натурально. Надо было уже направляться в участок, а то как бы полицейские без них не начали осмотр. Они поспешили и вовремя: группа уже направлялась к училищу. На Анну с Рейнботом никто из полицейских даже взглянул, занятые важностью предстоящей работы. Девушки пансионерки были определены все по своим дортуарам, и по коридору прогуливалась сама грозная госпожа надзирательница, для такого события поднявшаяся на этажи, несмотря на тучность, Александра Яковлевна Колодкина. Дежурившие в тот злополучный день воспитательницы, вытирая платочками слезы, давали свои «показания»: ничего не заметили, никого не видели. Анне удалось с большим трудом оторваться от Рейнбота, который выполнял свои обязательства по ее сопровождению с большим рвением и ответственностью, но соблазнился предложением разговорить швейцара, вдруг тот что-то знает, поэтому остался на первом этаже в швейцарской. Анна заглянула в туалетную комнату. Слава Богу, там никого не было. Она прислонилась к закрытой двери и зашептала: — Дух Ольги Красновой, я вызываю тебя. Закружились, закружились видения: девушка под разноцветным дождем из купюр, перекошенное от удивления и злобы лицо молодого человека с тонкими пшеничными усиками и шепотом: «гадина»… Что там у них произошло? И где Яков? Анна подхватилась: «А где действительно муж?». Вышла за дверь и тихо шмыгнула в каморку к истопнику. Там вел свой допрос Яков. Уж чем он допек этого молчальника, но тот заговорил и рассказывал, что барышня Ольга Краснова часто сюда приходила и его баловала: дарила ему разные папиросы. — А я что? Ну беру. Мне курить-то хочется. А у барышни всегда такие папиросы хорошие. Яков оглянулся вокруг себя — А в какой упаковке она тебе эти папиросы подарила? — Да в коробке магазинной, перевязанной лентой. — А папиросы ты все выкурил? Истопник замялся. Папиросы явно остались, но отдавать их он полицейскому не хотел. Яков вытащил из кармана свою коробку. — Давай поменяемся. Глаза истопника жадно блеснули. Он протянул руку и вытащил из какого-то угла полупустую коробку и протянул Якову. Яков поднес коробку к лицу и понюхал. — Как я и думал. Анна подошла к мужу. — Чем пахнет? — Опиумом. — Недешевое удовольствие. — Да, дорогое. И откуда у девушки пансионерки такие дорогие удовольствия? — У них с Казимежем, ну который из банка, какие-то дела с крупными деньгами. Он на нее сильно злился. Может, она и его шантажировала. Яков внимательно посмотрел на жену, потом на истопника, потом крепко взял Анну под локоть. — Иди домой. Расследование закончено. Я на минуту загляну к Ивану Антоновичу. Пока выходили из здания Анна не удержалась от вопроса: — Ты думаешь, это Казимеж был наводчиком на богатые перевозки в товарных вагонах? — Уверен, что да, через него шли все документы, которые подтверждали денежные переводы. Зная дату отправки, просчитать все остальное было исключительно делом техники. Анна резко остановилась. — Мой муж, ты — великий сыщик. Я тобой горжусь. — Ну тогда ты — великая сыщица, и я тебя люблю. Они стояли посредине тротуара и представляли собой необычное зрелище: щегольски одетый господин нежно держал за локоть какого-то жалкого студентика с распухшей щекой и смотрел на него влюбленным взглядом. Пасхальные торжества в Вильне были в самом разгаре. Благотворительный бал собрал сливки местного общества. Самые красивые женщины выступали продавщицами благотворительных киосков. Больше всех денег собрала мадам Штольман. Молодая мадам Штольман — прелестная Анна Викторовна. Даже сама госпожа губернаторша подошла к ней и поблагодарила за участие в благотворительном базаре. Второй по значимости новостью, которую обсуждали городские обыватели, было раскрытие ее мужем, столичным сыщиком, сразу двух уголовных дел. — Талант, — шептались за его спиной, — несомненный талант. И ведь какой нюх проявил. Никому в голову не пришло, а он — раз, и догадался! И ведь все так и оказалось, как он с самого начала предположил.