Жизнь после фильма

Чуть больше года оставалось до Первой мировой войны. Год мирной жизни, которой, на тот момент казалось, не будет конца. Летнее утро только начиналось. На открытой веранде подмосковной дачи за накрытым для завтрака столом сидели седовласый господин и милая моложавая дама. Дама играла с собачкой, бросая ей кусочки сыра. - Аня, не порти Бетси, ей опять станет плохо от пережора. - Ну что я могу сделать, она сидит и жалобно скулит. - Бетси, место. Место! Собачка, жалобно согнувшись и поминутно оглядываясь, потрусила внутрь дома. - Я тут получил очень интересное письмо с приглашением. - Кто и куда нас приглашает? - Помнишь наше дело в Вильне, и кто там помогал мне в расследовании? - Неужели Рейнбот? - Да, я получил от него письмо. У них с женой прекрасное имение недалеко отсюда в Горках. Они на днях вернулись из Парижа и приглашают нас. Поедем? - Конечно, поедем. А кто у него жена? - О, это интересная история. Он женился на дважды вдове, которая и первым браком была замужем за богатым промышленником, а вторым уж совсем за богатейшим. - Это Рейнбот-то с его фанаберией женился на вдове какого-то фабриканта? - Ну не какого-то, а самого-самого: мецената и любителя искусств. Поедем сами все посмотрим? - Завтра? - Давай завтра. Возьмем коляску, погода прекрасная, часа через два-три будем в Горках. Утром следующего дня щегольская коляска катила по хорошо накатанной подъездной дороге, обсаженной столетними липами к поместью «Горки». Анна с восторгом оглядывалась. И поминутно восторгалась то тем, то другим открывающимся видом. - Яков, липа цветет, ты чувствуешь? Мне кажется, я этого запаха уже сто лет не нюхала, прямо с самого-самого детства. У нас в Затонске тоже были такие липовые аллеи. Я любила по ним гулять. И ей вдруг показалось, что в перспективе аллеи вот-вот появится силуэт мужчины с тросточкой и неизменным саквояжем в руке… Тросточка вот она есть, и Анна прошептала: «А где ты забыл свой саквояж?» - Что, дорогая? - Ничего, так, показалось… Навеяло. Рейнботы встретили их и с восторгом. Адольф Густавович радовался как ребенок, называл Якова «своим учителем» и увел показывать свои фермерские достижения, попутно рассказывая впечатления от работы в Москве в качестве градоначальника. Анна осталась с хозяйкой, которая, действительно, оказалась женщиной с большими претензиями на светскость и апломбом покровительницы искусств. - Ах, пойдемте, пойдемте я вам покажу, как Шехтель переделал мне главный дом. Из какой-то замызганной мызы превратил в прекрасный особняк. Я ему говорю: «Феденька, зачем подмосковному дому греческий ордер и нимфы по фризу?» Но художнику разве что-нибудь втолкуешь.. Конечно этот дом не чета тому, что мы продали Рябушинскому, - добавила она с сожалением, но потом воодушевилась, - зато на природе, везде простор, и мы можем заниматься своими любимыми сельскими усовершенствованиями. Они шли между строениями имения, и у Анны просто начала кружиться голова от ощущения, что она уже здесь бывала когда-то и все это окружение ей до боли знакомо. Ей казалось, что она узнает каждый поворот дорожки, знает, что будет за каждым углом дома. Вот-вот сейчас, они огибают поворот особняка и окажутся прямо напротив дверей, на которых будет висеть табличка «Полицейский участок». Закроем глаза.. Открыли… Вывески нет, но крыльцо, ступеньки те самые, незабываемые, по которым она бегала по тридцать раз на дню, чтобы рассказать, узнать, доложить и посоветоваться. Нет этого просто не может быть… То было совсем давно и в совсем другом месте. Но время словно сделало свою петлю и перенесло ее на двадцать лет назад… А хозяйка все жужала и рассказывала свое: - Я привезла из своего московского дома сюда практически всю коллекцию мебели. Поэтому у меня в каждой комнате свой стиль и свое время. Единственное исключение - столовая. Мебель для нее мы специально заказывали в Абрамцевских мастерских. И посмотрите, что за чудо-расчудесное нам сделали. Через широкие и застекленные «в пол» двери они зашли в столовую, и Анна прямо покачнулась от налетевших воспоминаний. Чтобы не упасть она ухватилась рукой за спинку стула. Ей казалось, что глаза ее обманывают, и она видит не то, что есть на самом деле. Потому что такого не бывает. Это была столовая из их дома в Затонске. И, если обманывали глаза, то тактильные ощущения были все те же: пальцы сразу по привычке расположились на спинке стула именно в те ложбинки, которые были сделаны по ходу завитков инкрустации. И тогда она перестала бороться с собой и самой себе неверить, а только наслаждалась, упиваясь этим возвращением в прошлое, в свои юношеские впечатления, в начало своей любви, лаская взглядом каждую вещь в комнатах и вспоминая, вынося из тайников памяти события и впечатления, которые были связаны с этой вещью или с этим предметом обстановки. Когда наступившим вечером они прощались с хозяевами дома, Анна с самой душевной благодарностью им сказала о том, что мол говорят, что нельзя войти в одну реку дважды. И вот это посещение их дома подарило ей такую редкую возможность. Хозяева вежливо, но непонимающе поблагодарили, а муж на обратной дороге домой, любуясь мечтательным выражением, которое не сходило с ее лица, весело заметил: - Похоже, твои видения, которые совсем забыли нас в последнее время, опять наведались? Счастливый смех и смущенная улыбка были ему ответом. - Ты не поверишь, я словно опять стала молодой. - Ну почему «опять» и «молодой»? До старости нам еще очень далеко. Не горюй, старушка, еще поживем… Кто же знал, какие испытания несет им будущее. Никто тогда даже представить себе не мог…