4.
10 февраля 2017 г., 20:19
Не могу поверить, что я снова это сделала. Я снова облажалась по полной программе, не смотря на искренние попытки в этот раз выйти победителем из схватки и хотя бы самой себе доказать, что я не слабачка.
Правда, моя уверенность сильно подкосилась, когда инструктор выбрал мне в партнера по спаррингу Чейза, который к концу схватки сломал мне два ребра.
« — Ты сдаешься? — требовательно говорит Касл, уперев руки в бока. Перед тем как распластаться на полу, я успела заметить обеспокоенный взгляд парня, стоящего чуть внизу ринга и следящего за процессом поединка.
Правый бок отдавал резкой растекающейся болью при малейшем движении, а уж учитывая, что мне приходится едва ли не пополам сложиться, чтобы защищаться от ударов Чейза — как могу отвлекаюсь на, кажущиеся менее болезненными, вспышки боли от удара противника.
— Нет, — ответ больше похож на сдавленный щенячий писк, сквозь плотно сомкнутые руки, защищающие голову от ударов. Дышу через раз, получая при каждом вдохе невидимый хук справа из очага перелома, но еще держусь. Болевой порог у меня нормальный, но почему-то на царапины и порезы это не распространяется — уж они-то болят вволю.
Инструктор проводит ладонью по лицу и называет меня „чокнутой“, а Чейз тем временем нависает надо мной, заслоняя корпусом свет прожекторов, и непонимающе переводит взгляд то на меня, то на Касла, вопрошая свои дальнейшие действия. Но поняв, что напрасно тратит время и, возможно, очки в таблице, наносит увесистый удар ногой в живот. Не слишком сильный, чтобы существенно навредить, но от вспышки боли со стороны травмированных ребер, сопровождающей любое движение, я с трудом сдерживаю вой, и влаги в глазах становится на порядок больше.
— Ты можешь сдаться, Елена, — внушает участливый товарищ отца еще с инициации, где-то вдалеке, как мне кажется, хотя стоит в нескольких шагах от возвышенности ринга. И я снова сквозь зубы повторяю решительное — нет.
— Все, Чейз, — Касл не выдерживает и взмахивает рукой в воздухе, веля парню остановиться и отойти от меня. — Получаешь очки в таблицу. И это… Оттащи ее в лазарет.»
Мне понадобилось проваляться на больничной койке два дня, чтобы местный врач почти полностью восстановил пострадавшие кости и пообещал болевой синдром длительностью еще на пару дней.
Дышать было по прежнему несколько затруднительно, как и совершать резкие движения корпусом, но лучше еще раз пережить унизительное поражение на тренировке, чем участвовать в предстоящем разговор с папой, который за два дня не навестил меня. Верно, я же подвела его. Опять.
Расстягиваю длительность пути до командного корпуса как могу, не замечая по дороге никого из приветствующих знакомых. Как-то у меня есть дела поважнее, чем болтовня с ребятами, а как известно, для каждого человека его проблемы самые важные. Поэтому, вся Вселенная сошлась именно на этом еще не состоявшемся разговоре, который, уверена, пройдет на повышенных тонах и любые попытки донести до отца свою мысль будут разбиваться вдребезги.
Он просто не умеет слушать меня. Его должность и статус в фракции окончательно испортили невыносимый характер, сделав его не только бывшим, на сегодняшний день, одним из командиров, а теперь приближенным к лидерам человеком, но и в стенах дома командиром и поучающим руководителем.
Наши ссоры от того стали еще чаще. Были времена, когда у нас с отцом был налажен близкий контакт до доверительных бесед, просьб совета и слез в жилетку. Но они прошли и теперь больше походят на дистанцию командир — подчиненный, скрываясь за простой семейной связью отец — дочь.
То и дело прокручиваю в голове возможные варианты отцовских нападок и свои оправдательные речи, бесполезные, как подсудимый с последним словом… Даже живот крутит от волнения, бушующего дрожью в руках, судорожно обхватывающих реберную клетку.
Останавливаюсь у двери в кабинет Тревора, доходя до пика волнения, когда возникает безумная мысль бросить все, развернуться и уйти, оставив проблему рассасываться сама собой. И мысль, как по мне, просто волшебная и вполне в моем стиле — избегать решения проблем. Только вот именно этой заморочки мне удастся лишиться лишь на несколько часов, пока папа не вернется домой, таким образом усугубив состояние его неудовлетворения до негодования и желания наказать за ослушание
Опускаю руки вдоль тела, выпрямляю спину, принимая вид уверенности в собственной правоте. Костяшки отстукивают по металлу двери три коротких раза и с полной решительностью незамедлительно распахиваю дверь.
Благо, кроме папы и Тревора больше никого в серых стенах не было, захожу и прикрываю за собой дверь.
Они молчат. Я молчу тоже.
Одной мимолетной встречи взглядами было достаточно для негласно состоявшегося разговора. Можно не продолжать — я и так все прекрасно поняла. Может, на этом и закончим, обойдясь малой кровью?
— Здравствуй, Елена, — кивает стройный бесстрашный из командного состава, глядя на меня по отечески и с подтверждением догадок развития дальнейших событий.
— Здравствуйте, — угрюмо отвечаю и опускаю взгляд с виноватым видом, будто пришла к нему на казнь, а не к человеку, величаво сидящему в кресле чуть левее.
— Ладно, — мужчина складывает руки ладонь к ладони и смотрит сначала на меня, потом на отца, — оставлю вас ненадолго. Вижу, вам двоим есть о чем поговорить.
Дверь закрывается за бесстрашным бесшумно, и мы остаемся в кабинете вдвоем.
Под испытывающим взглядом серых глаз, требовательным, уничтожающим, даже пошевелиться лишних раз не хочется.
— Ну что ты мне скажешь, доченька? — расслабленно откидывается на спинку кресла, полностью развернувшись ко мне, как всегда делает в преддверии непростого разговора. Стою как дура и не знаю, что сказать. Точнее, знаю, но не хочу произносить и слова из этого. В принципе, ни одного слова.
— Каковы твои результаты на сегодняшний день? Мм? — переиграно сладкий голос раздражает, пробуждает желание отбиваться и спорить, с пеной у рта доказывать свою позицию. Не менее сильно желание расплакаться от демонстрируемого отцом холода, как с подчиненным. — Чем будешь радовать меня?
— Ты и так знаешь… — взглядом цепляюсь за любую вещь интерьера в кабинете, за что угодно, лишь бы не смотреть глаза в глаза.
— Нет, я хочу услышать это от тебя.
— Третья, — наконец отрываю глаза от созерцания почти черного пола и смотрю в лицо папе вызывающе. Такое его поведение просто бесит, о чем последние несколько лет постоянно стараюсь напомнить. — С конца.
— Ве-ли-ко-леп-но, — протягивает он, вскинув брови и ядовито улыбаясь.
— Что великолепно? Хватит ухмыляться. Разве я виновата в этом?
Раздраженно тараторю, размахивая руками до тех пор, пока не схватит травмированный бок. Тогда-то, не подав виду, опускаю правую руку и прижимаю к корпусу.
— Ты как с отцом разговариваешь, сопля? — папа угрожающе медленно поднимается с кресла, оперевшись крупными руками в подлокотники, и я по его плотно сомкнувшимся губам понимаю, что мой тон его разозлил. Все-таки будет ссора.
Мой голос начинает звучать виновато, оправдываясь, вымаливая прощение одними только жалкими звуками — обычная реакция на папино закипание.
Он всегда говорит мне, что у меня тяжелый характер, но соглашусь я с ним только к 22-м годам, а пока что нападки кажутся совершенно безосновательными и ошибочными. Ну кто еще лучше меня может знать такие тонкости темперамента? Конечно же, только я.
— Я пыталась отбиваться, Касл тебе подтвердит. Но Чейз больше меня.
Ответ неправильный. Негодование и еще больший накал страстей пробудились в папочке. Промахнулась я.
С каждым словом короткого предложения, голос папы становится громче, тверже, суровее. Внутренний же голос мой предупреждает, что иду я по тонкому льду, рискованно зайдя на ту нестабильную эмоциональную плоскость, где должна контролировать каждое слово, сдерживать собственные всплески, дабы не усугублять положение вещей. Но как трудно это сделать, особенно в разговоре с ним, который никогда не воспринимал меня всерьез.
— Ты должна не отбиваться, а нападать!
— Но я не могу! Он сильнее меня.
— Любой сильнее тебя! Кто тебе виноват, что ты такая дохлячка? Я два года тебе говорил заниматься, готовиться, если ты собираешься остаться в этой фракции. Я уже жизнь прожил, но ты решила, что я старый дурак ничего не понимаю. А теперь позоришь меня перед людьми!
— Я девушка, а не солдафон!
— Значит, отправляйся туда, куда определил тебя тест.
Открываю рот для очередного возражения, набрав побольше кислорода в легкие, чтобы на долгую речь хватило, и затыкаюсь, опереженная продолжением высказывании папы.
— Я не заставлял тебя оставаться Бесстрашии, ты сама этого захотела. Вот и отдувайся теперь.
Обреченный вздох вырвался из моей грудной клетки показателем безапелляционной, неопровержимой очередной победы в споре папы.
Поражение и правота отца чувствуются горечью в горле, хочется запить ее, смыть с языка. Раздосадованно мнусь, тщательно перебираю в голове слова, способные возвратить теплые интонации между нами.
— Я постараюсь нагнать… — мягко говорю, несколько успокоившись, словно стараясь оправдаться, что и делаю перед ним всегда, буквально вымаливая расположение, лишь бы, наконец, почувствовать себя значимой. Секундой назад был достигнут пик эмоционального напряжения, и обозначенный факт действительности немного остудил меня, теперь желание отпираться сменилось поиском возможности усмирить бурю и получить наставничество.
— Раньше нужно было стараться, — небрежно бросает он.
Я обхватываю себя руками, готовая сжаться в маленький комочек от обиды, не получив желаемого результата, и унижения собственной несостоятельностью. Что может быть больнее, чем неверие в твои силы близкого человека? Я пытаюсь оправдать возложенные надежды, ну не настолько же я безнадежна, как он говорит.
— Я неплохо стреляю и марш-броски…
— Тебя это не спасет, — резко отрезает папа, разворачиваясь ко мне спиной и опираясь кулаками в тяжелый стол, всем своим видом демонстрируя отсутствие уважения.
— Я попробую пройти пейзажи страха… — снова бесполезная попытка. Такая же бесполезная, как и я сама в этом месте.
— Ты их не пройдешь, — сухость тона у самой пробуждает жажду, смочить горло чем-нибудь горячим или горячительным.
— Я пройду.
— Нет.
Категорично заявляет папа и опять своим тоном возмущает чувство несправедливости и комплекс неполноценности. Будь у меня с самооценкой все в порядке, я бы пропустила обвинения мимо ушей и занялась своими делами, гордо уйдя. Но потребность занять в родных глазах ступень чуть выше моей низкой, толкает на новые восклицания и обвинения в ответ, провоцирующие папино терпение лопнуть мыльным пузырем.
— Если так верить в мои силы, то, конечно, я их не пройду, — надрываюсь связками, работающими в полную силу, но с трудом из-за перенапряжения от вновь прилившей неуравновешенности.
— Закрой рот! — нетерпимое рявканье бьет прямо в грудь, прямо в солнечное сплетение, в котором, как мне кажется, и рождается вся причина моей невыносимости для окружающих. По крайней мере, в порыве чувств именно в этой точке тела я особенно ясно ощущаю натяжение терпения, размером с грецкий орех.
— Не закрою, — огрызаюсь и отступаю сразу на несколько шагов назад, ожидая возможной оплеухи, какие часто получала в детстве.
— Пошла вон отсюда.
Ох, это я еще легко отделалась.
— С удовольствием!
Металлическая дверь захлопнулась за мной со всей силой невысказанного вслух, завершив разговор последним словом за мной. Жуткий гул разнесло по всему коридору пугающим эхом, такому же пустому, как и я сейчас внутри.
***
— Дочь Фреда? — с неким безразличием спрашивает татуированный, руки которого самовольно и без усилий собирают металлический механизм оружия с такой скоростью, что отвлекись хоть на секунду от процесса, и можно начинать учение заново. Зря та блондинка флиртует с парнем, вместо внимательного запоминания сборки огнестрела. В свое время я, даже смотря во все глаза не отрываясь, не могла поспеть за ловкостью рук Касла. Не люблю вспоминать те времена. — Да, а что? Пытаюсь поспеть за его молниеносными движениями и только больше отвлекаюсь, постоянно сравнивая картинку Эрика и свою. Мы трое — я, Эрик и Фор — демонстрировали новичкам процедуру разборки и сбора боевого оружия на стрельбище, после чего они должны будут повторить все тоже самое на время. Окажись я снова на их месте, я бы опять на налажала. — Ничего, — подергивает плечами, ни на секунду не останавливая ловкие руки. — Глядя на твои жалкие потуги, думаю, кому передать свои соболезнования. Молчу, борюсь с пружиной, которая все никак не становится на свое место, какую бы силу я не приложила. — У Вас проблемы с самооценкой? — смело предполагаю, таки втискивая пружину на место. Один из командиров Бесстрашия вопросительно смотрит на меня, хотя лицо сохраняет прежнее безразличие и надменность. Я продолжаю мысль. — Либо сильно занижена и потому Вы предпочитаете возвышаться за счет унижения других, либо слишком завышена и Вы считаете людей, окружающих Вас низкосортными и убогими. — А меня в основном именно такие и окружают, — последний щелчок и Эрик отходит от стола, не сводя с меня холодного взгляда. Улыбка очень идет ему, даже если она и ехидная. — Бесят твои обращения на Вы. Пытаешься казаться выше, чем тот низ, где ты уже оказалась? — Пытаюсь показать уважение. Может бросить этот автомат к чертовой матери? И тогда расписаться в своей никчемности? Нет. Эрик заинтересованно вскидывает брови, отчего бусины пирсинга подпрыгивают выше, и поворачивается ко мне. Неофиты, выставленные в ряд перед нами, замерли, ожидая дальнейших распоряжений, и никто не смеет вмешаться в наш разговор. — Ты же только что выразила сомнения в адекватности моей самооценки, считая меня высокомерным и самовлюбленным. О каком уважении может идти речь? — Это не мешает мне уважать результаты, достигнутые Вашими грубыми методами. — А чьи методы тебе по душе? — парень скрещивает крепкие руки на груди. — Дай угадаю, Фора? Названный парень, еще вначале неожиданно завязавшегося разговора, обратил все свое внимание на нас, наверняка готовый в опасный момент кинуться выступать в защиту слабых. А услышав свое имя… Вижу из-за плеча горы мускулов обеспокоенный кареглазый взгляд, так свойственный Тобиасу. — Нет. Ваши. — Ты путаешься в показаниях. — Я знаю, — твердости мне хоть отбавляй, я знаю о чем говорю. И ублажать самолюбие этого упрямца не намерена.
