This story is about the scared boy. But which one?

Если Вы встретите ошибки, то воспользуйтесь, пожалуйста, ПБ. Буду премного благодарна. — Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь! Голоса не затыкались с тех пор, как Уэйд очнулся на крыше высотки с дикой болью в голове, где всё ещё покоилась пуля. Но раскалывающая в черепе боль и после изъятия стального предмета ни в какое сравнение не шла с тем, что творилось на душе у мужчины. Хаос, охвативший и так захламлённую квартирку Уэйда, будто олицетворял происходящее безумие в сердце Дэдпула. Хотя нет, сердце он уже проверял. Всё тот же бьющийся орган без каких-либо внешних изменений, пульсирующий даже после извлечения. Так что с ним всё в порядке. Настолько, насколько мог судить Уэйд со своими скромными познаниями в анатомии. Но болело же там, в груди. Глубже, где рукой уже невозможно дотянуться. Но где «там»? Да, вопреки всеобщему мнению у Дэдпула была душа, и он был не такой кремень, каким казался или хотел казаться. Страдания от чувства одиночества и от осознания собственной никчемности валили с ног лучше всяких подножек, вышибая весь дух. Но если во время боя ты быстро можешь оправиться от вражеской подсечки, то что делать, если рухнул твой мир, и так державшийся на одном честном слове (или одном честном парне?) и скотче? Наёмник уже несколько часов бесцельно валялся на полу, утопая в своих мыслях. Рядом стояли пустые или недопитые бутылки с остро пахнущими жидкостями, под опрокинутыми темнели пятна на ковре. Там же были раскинуты использованные шприцы и вскрытые ампулы, некоторые из которых уже стали просто осколками, въедающимися в кожу через тонкую ткань одежды; баночки разных размеров и форм с нечитаемыми с первого раза названиями, были свалены в одну неаккуратную горку. Любые отражающие поверхности в доме были разбиты, а окна были занавешены шторами. Уэйд не в первый раз провёл ножом вдоль вен на руке от запястья, разрезая уродливую кожу, до самого сгиба локтя, разрывая сухожилия, связки, мышцы, вскрывая сосуды, тут же пускающие темно-вишнёвую кровь, и с чуть наклонённой вбок головой наблюдал, как жидкость неспешно стекает по быстро затягивающейся ране. Как только на месте пореза возникала бледно-розовая полоска, лишь отдаленно напоминающая о недавней ране, он резал вновь. Снова и снова. [Ты ведёшь себя как девочка-подросток, чудище! Ты ещё в Инстаграм выложи], — презрительно бросил Жёлтый. (Этот прав! Чудище, хватить строить из себя несчастного и брошенного!) Уэйд, не обращая никакого внимания на перепалку в голове, пошарил вокруг и, обнаружив укатившиеся из упаковки таблетки, засунул их в рот, основательно запив это терпким напитком. Он даже не поморщился, несмотря на то что градус был невероятно высоким. (Это дерьмо на тебя всё равно не действует!) [Сколько бы ты не пытался забыться этим, у тебя нихрена не выйдет, смирись.] (И вообще, ты тупишь больше, чем обычно. Вот всё, что делают твои пилюльки!) Из надоедливых подстрекателей и гнусавых комментаторов Жёлтый и Белый преобразились в относительно адекватных, по их мнению, помощников и взяли на себя роли «голоса разума» и психотерапевта. [Да, мистер Уилсон, это плохо влияет на нашу мозговую активность, лишь усугубляя эффект недавнего эмоционального потрясения на почве…] — Завали, — голос прозвучал хрипло и вымученно, словно говорил умирающий старец, чья судьба уже давно предрешена. (Чудище, ты же нормально жил с этим много лет!) [Нормально? Ты это, блять, называешь нормальным? Мы же, эдакие мерзкие ублюдки, появились именно тогда, когда он едва на стены не лез!] (Ага, он голову о них разбивал…) Уэйд переложил нож в другую ладонь и стал вычерчивать линии на предплечье. Боль была такой ясной и нужной, что, казалось, будто одновременно с проступающими красными горячими струйками в душе наёмника распускались самые настоящие цветы. Уродливые, абсолютно эфемерные и пустые. Как и его жизнь. Букет на могилку. Мужчина зажмурил глаза и открыл по одному, чтобы как-нибудь сфокусировать картинку для поиска ещё не опустошённой до дна бутылки. Кровь и не думала прекращаться, но сейчас это, скорее, радовало. Хоть что-то приятное. Боль, отвлекающая и освобождающая на считанные мгновения. (Вот и что ты так зациклился на этом безмозглом маленьком мальчике, который и делает, что целый день скачет на своей паутинке?..) — Я сказал: завали! Только что взятая бутылка отправилась, брошенная со всей силы, в стену, при соприкосновении с которой разлетелась вдребезги. [Мистеру Уэйду просто необходим стержень, ведь мы все знаем об уровне психического здоровья моего пациента. Поэтому он ухватился за первую соломинку, которая показалась чуть прочнее предыдущих. Но и эта опора оказалась всего лишь прутиком, который сломался. Мальчишка есть мальчишка. Сейчас, за неимением той самой поддержки, мистер Уэйд вновь возвращается в то неуравновешенное состояние, которое мы наблюдали до встречи с Человеком-Членистоногим…] (Складно стелешь, чувак.) Но Уэйд этого уже не услышал. Болтливый наёмник, отчаянно завывая, ритмично поворачивал голову из стороны в сторону, царапая себе щеки о неровные края разбитого вокруг стекла, забыв о своём прошлом увлечении с суицидальными наклонностями. Он катался по ковру, уже не сдерживая того крика невыносимого отчаяния, полной безнадеги, что владели им последние дни. Прорвался тот барьер, который он возводил из шуток, подколов, откровенной пошлости, вечного стёба и одиночества. Кровь смешивалась со слезами, ранки щипало, однако Уэйд не обращал на это никакого внимания. (Он сошёл с ума! — голосил Белый, только усиливая этим амплитуду движений Уэйда. — Ещё и поёт!) [Поэтому у него есть я — его психотерапевт!] (Ты придурок и такой же псих, как и он! Спятил! Нам крышка! Дрянной мальчишка! Нам всем конец!) [Мистер Уэйд… Да, в задницу! Чудище, не будь идиотом!] ([Остановись, чудище!]) Уилсон знал, как можно прекратить всё это, именно остановить. Только на время, но ему нужно немного покоя после трёхдневного кошмара, который разрывал его изнутри… Раздался выстрел, и Питер вздрогнул, и если бы не его удивительная способность прилипать к любой поверхности, то лежал бы он несколькими этажами ниже и с переломанными костями. Он прижался лбом к прохладному камню, который уже успел остыть от довольно тёплого весеннего солнца.

Глава посвящена ятвоисны. Я знаю, ты любишь такое. И спасибо!