Обратная сторона Луны

Писк. Высокий, долгий, практически непрерывный. Такой звук слышат, когда поднимается давление. Такой звук я слышала на глубине в несколько метров, когда вода хлынула в машину сквозь разбитые окна. В глазах плясали мутные тёмные пятна — в Дувамиш вода мутная и зелёная от ила, и его горький привкус я чувствовала в каждом глотке воздуха. Чувствовала и давилась кашлем, потому что лёгкие словно всё ещё жгло. Я дышала. Но я не могла дышать. Я же в смятом форде на дне реки, откуда здесь воздух? Мысль билась в голове, в ушах пищало, виски давило, в горле горчил ил и я совершенно не понимала, что, чёрт возьми, происходит. Занервничав (хотя, казалось, куда уж сильнее, если несколько секунд назад я билась в воде, как опущенная в кипяток живая рыба), я резко вдохнула воздух и снова подавилась кашлем. Господи, да что это такое?! Загибаясь от кашля, я зажала ладонями рот, потому что с каждым вдохом лёгкие словно взрывались и ошмётками повисали на рёбрах, и это было больше, чем просто больно. Я захлебнулась водой. Я давилась воздухом. В эту секунду вдруг прошло в голову одно простое, совершенно бессмысленное, решение: возможность дышать — единственное и первостепенное счастье. Просто дышать, без боли, без кровавого кашля и горечи в горле. Просто дышать, господи, почему это так тяжело? Кусая собственные пальцы, я пыталась задержать дыхание, чтобы хотя бы на несколько секунд эта агония прекратилась. Дыхание стало частым и резким, я сама не заметила, как начала истерично всхлипывать, с воем вдыхая несколько раз за вдох. Щёки потемнели, и писк в ушах стал запредельно громким. Мне казалось, что ко мне прикоснулись холодные руки, пытались отнять ладони от лица, но я словно окаменела и только дрожала в истерике, продолжая содрогаться от кашля. От слёз в глазах словно бы прояснилось, и я увидела темноволосого хмурого мужчину, который сильно и больно разжал мне зубы и влил в горло что-то вязкое и холодное. И горькое, как речной ил. Наверное, из-за паники, но я почувствовала себя снова в реке, снова тонула и захлёбывалась. Писк в ушах заглушил грохот моего сердца. И я потеряла сознание.

~~~

Когда я очнулась, первым, что я ощутила, был вкус розмарина на губах. Горький, но едкий и хвойный, он не был похож на протухший глиняный ил. Дышать было немного легче, если спокойно и неглубоко. Писка в этот раз не было — он сменился абсолютной, но совершенно не давящей тишиной. Она даже была какой-то… звонкой. Так тихо бывало в больницах с голыми стенами и высоким потолком. Я с трудом приподнялась на локтях и оглянулась. И правда, это была больничная палата — обыкновенная, с голубыми ширмами и высоким светлым потолком. Только одно заставило удивиться — рядом с койкой была совершенно пустая тумба, да и во всей палате не было ни одного медицинского аппарата. Если я и выжила, то место мне только в реанимации. Здесь же не было даже капельниц или кардиомонитора. Совершенно ничего. Я решила посмотреть на руки в надежде увидеть следы от капельниц, но на коже было только несколько розоватых ссадин, которым, на вид, было пару недель. Я отчётливо помнила, как распорола руки стеклом, когда пыталась выбраться из машины. Но поражало другое — руки были… маленькими. Худыми, тонкими, как у ребёнка, со светлой, почти прозрачной кожей, под которой проступали лиловые венки. Но… я ведь… метис. Осознание того, что это совершенно не моё тело, пришло как-то отрешённо. Словно в тумане. Словно это вполне себе возможно. Поменяться телами? Ничего особенного, обычная практика… Словно это не было чем-то необыкновенным. Словно я подсознательно принимала это за истину. Вдохнув настолько глубоко, насколько позволяли саднившие лёгкие, я откинула голову на подушку и повернула её на бок. В глаза сразу бросились крупные светлые, почти пепельные, локоны — под щекой они были мягкими, будто шёлк. Мои волосы были чёрными, прямыми и жёсткими. Впрочем, наверное, были? Я зажала нижнюю губу зубами — она саднила и опухла от того, как я искусала её в прошлый раз — я прикусила её, тихо зашипев от боли. Самый тривиальный способ узнать, спишь ли ты. Но и самый надёжный. Мысль не успела оформиться, на секунду послышался и прекратился гул голосов, хлопнула дверь и чьи-то шаги — лёгкие и тяжёлые — послышались прямо возле меня. Женщина лет сорока, сухая и смуглая, в белом мешковатом халате и таком же белом чепчике. Медсестра или доктор. Мужчина с такими же пепельными волосами, длинными, почти до лопаток, и прямыми, приятными чертами лица. Ему на вид было чуть больше тридцати. Глаза у него были до невозможности светлыми, я даже не знала, как назвать этот цвет, но смотрели на меня с теплом и болью. И вдруг он упал на колени, бережно сжав в руках мою ладонь. — Луна, милая моя, слава Мерлину, ты жива. Мерлин? Луна? Кто он мне? Неужели я его знаю? Я видела этого мужчину впервые, но его прикосновения вызывали в груди отклик тепла, семейного и родного, как будто этот человек был мне одним из самых близких. — Как ты себя чувствуешь? Твоя мама… мне так жаль… Мерлин великий, ты чудом выжила! В его глазах блеснули слёзы и он опустил голову, прижимаясь щекой к моей ладони. В горле словно встал горький солёный ком. Он так волнуется…, но о ком? Кто я? Кто я для него? — Мистер Лавгуд, — ладонь медсестры опустилась ему на плечо, и женщина покачала головой. — С вашей дочкой всё будет хорошо, зелья устранили ожог лёгких, она больше не будет задыхаться. И примите мои соболезнования, мне так жаль вашу супругу, это огромное горе. Я почувствовала, как отец вздрогнул. Назвать его отцом… получилось почти произвольно — я чувствовала, что это он, и никто другой. Вот только… — Мистер Снейп лучший мастер зелий Британии, благодаря его зельям у Луны не останется даже следов от ожогов, — продолжила говорить женщина, пытаясь беседой отвлечь отца от тяжёлых мыслей. Только дурные мысли теперь начались у меня. Профессор Снейп и зелья, Британия… в прошлом году мне пришлось неделю присматривать за сыном подруги, и я читала ему перед сном книги о Гарри Поттере. Через месяц должна была выйти пятая книга, об этом Микаэль прожужжал мне все уши. И теперь… почему мысль о том, что эта догадка верна, кажется такой правильной и спокойной? Я снова чувствую, что это так. Но это ведь невозможно? Невозможно, правда? И снова все звуки заглушил писк. Терять сознание от волнения становится вредной привычкой.