Отныне и Навсегда...

«Нам больше не о чем волноваться и тревожиться. Ты, я и наш квартал навсегда обнялись, Но меня отвлекает какой-то шорох, В квартире отклеились обои, или капает вода, Как будто всё, о чём я думаю, скоро... Исчезнет навсегда».

      — Хосок-и, я… я с-сейчас ко-о-ончу… — выгибаясь от наслаждения, простонал Юнги. Парень неловко подавался бёдрами назад, сильнее насаживаясь на толстый член, проникающий в него до основания. Чужая ладонь крепко сжимала его собственное возбуждение, надрачивая в такт резким размашистым толчкам. Он уже находился на грани между реальностью и сном, погружаясь с головой в чувство эйфории с каждым попаданием по простате. — Хосок-и… — Юнги зарылся носом в подушку, заглушая свои хриплые отчаянные стоны. И Хосоку это не понравилось. Свободной рукой он с силой схватил чёрные, словно вороново крыло, волосы парня и резко потянул на себя, принуждая поднять голову. Юнги зашипел от боли, смешанной с нереальным кайфом.       — Я хочу тебя слышать, — прорычал Хосок, сильнее сжимая чужие тёмные волосы. — Кричи, Юнги, кричи как можно громче.       Глухие шлепки двух раскалённых тел, смешанные с безнадёжным криком и любимым именем, разрывали ночную тишину квартиры. Их было лишь двое во всём мире, в их собственной вселенной, где чем жёстче Хосок тянул за мягкие волосы, тем сильнее непростительно горячее нутро сжимало его член внутри себя. Они плавились, растворяясь в нерастраченной нежности, обнажали души и соединялись, приковывая друг друга цепями сплетённых рук.       Юнги всегда был потрясающе податливым и узким, что вынуждало Хосока терять голову и сжимать чужие бёдра до пёстрых гематом и оргазменных судорог. Юнги сочетал в себе всё, в чём так отчаянно нуждался Хосок: мягкая покорность и изящность, обманчивая хрупкость, острый ум и чувственность. Юнги был беззаветно любим; до острой боли в тяжело вздымающейся груди, до разорванной в клочья души. До нежных объятий смерти.       — Я люблю тебя, — самозабвенно стонал Юнги, блаженно изгибаясь в экстазе от нахлынувшего, словно неистовая волна цунами, оргазма. — Я так люблю тебя, Хосок-и. Я не могу без тебя.       — Я тоже, тоже не смогу без тебя, — срывая голос, прохрипел Хосок, кончая глубоко внутри Юнги.       Наступившую тишину разрезало прерывистое дыхание, заглушающее всякую мысль, что незаметно закрадывалась в голову. Неловкие попытки приподняться заканчивались лёгким головокружением, заставляющим, словно под властью феназепама, медленно погружаться в сладостный плен. Изнурённые страстью тела требовали глубокого сна и покоя. Раскалённый воздух медленно остывал.       — Мы всегда будем вместе, — прошептал утомлённый Хосок, трепетно обнимая лежащего на его груди парня.       — Всегда, — прикрывая тяжёлые веки, отозвался Юнги.       Шкатулка сновидений плавно приоткрылась.

***

Now playing: God Is an Astronaut — Snowfall

      Хосок лениво крутит в руках телефон, ожидая звонка от Юнги, который весь вечер пятницы решил провести в гостях у родителей и с собой не взял. Его собственные планы неумолимо накрываются медным тазом (благодаря Намджуну, вызывающему священника из-за температуры в тридцать семь и два вместо того, чтобы пойти с другом в кино, а после попить пива), это значит, что всё время он будет безнадёжно скучать по Юнги, тупо втыкая в телевизор, как бы тухло это ни звучало.       Минуты длятся невыносимо долго, словно само время решает ополчиться против парня, программы по ящику тошнотворно скучные, и не спасает даже любимый канал альтернативной музыки. Песни начинают убаюкивать.       Слишком невыносимо. Доходит до того, что Хосок засыпает на неудобном диване, укрывшись домашней футболкой Юнги, словно тёплым шерстяным пледом. Мятная ткань создаёт видимость того, что Юнги сейчас рядом и с трепетом обнимает его. Как обычно. Как всегда.       Хосок ворочается, он видит очень странный сон. Они неспешно прогуливаются с Юнги вниз по сеульским улицам, освещённым тёплым светом фонарей. Лёгкий минус приятно морозит кожу, а крупный снег вальсирует и оседает внизу, создавая пушистые сугробы, в которые хочется упасть или превратить в снежные фигуры.       Хосок крепко сжимает чужую руку, словно боится, что Юнги может исчезнуть, ускользнув сквозь пальцы, как кристально чистые капли воды. Они о чём-то разговаривают, но Хосок ничего не слышит, однако отвечает. Его рот открывается автоматически, а в голове — звенящая тишина, пугающая и абсолютная. Он смотрит на Юнги, а тот ему улыбается. Хосок ощущает, как внутри него что-то горит. Что-то очень важное.       Они доходят до смутно знакомого перекрёстка, и Юнги резко отпускает его руку. Хосок инстинктивно пытается ухватиться вновь, притянуть и обнять парня, но пальцы безуспешно рассекают чужое тело, создавая мимолётные помехи, словно Юнги не настоящий, а лишь голограмма, чёртов обман зрения, мираж. Хосок чувствует на своих губах приятное касание, эфемерное и прохладное, и ему хочется кричать от безысходности. Юнги медленно отстраняется, в его глазах ловят блики горячие слёзы. Он с нежностью смотрит на Хосока и, прошептав одними губами «прости», исчезает, растворяется в ночной мгле.       Хосок невольно падает на колени, и мимо с оглушительным рёвом проносится грузовой автомобиль.       Парень резко просыпается и сразу неловко тянется за телефоном, чтобы набрать заученный наизусть ещё пару лет назад номер; леденящий страх не отпускает. Спустя три долгих гудка, которые длятся, казалось бы, вечность, Юнги поднимает трубку.       — Алло, Юнги, ты в порядке? — с неподдельным беспокойством тараторит Хосок. — Ничего не болит? Голова не кружится?       Юнги прокашливается и делает глоток дымящегося в кружке чая с мёдом.       — Я же говорил тебе с утра, что горло немного першит. Чего ты так перепугался?       — Да так… — отзывается Хосок, возвращая тело в сидячее положение. Юнги на другом конце провода тяжело вздыхает. — И всё-таки? Ты точно в порядке?       — Да, всё хорошо. Я, кстати, собирался тебе позвонить буквально минут через пять, ты меня опередил, — парень делает последний глоток, и Хосок слышит стук керамики об стол и звон ложки. На заднем фоне слышится голос мамы Юнги. — Тебе, кстати, привет от моей мамы.       — И ей тоже! — Хосок слегка кряхтит, потягиваясь. Футболка Юнги падает, и парень быстро поднимает её с пола и зажмуривается, будто сейчас получит подзатыльник; Юнги очень не любит, когда трогают что-то или кого-то его, в частности, Хосока.       — Ты там спал без меня, что ли, бессовестный?       — Ага, — неожиданный зевок в подтверждение.       — Ну и хрен с тобой, золотая рыбка. В общем, я минут через пятнадцать буду выходить. Может, встретишь меня, прогуляемся? Тут такой снегопад, снежинки крупные-крупные. Тряхнём стариной, поваляемся в снегу, я тебя снежками закидаю, — мечтательно мурлычет в трубку Юнги, и Хосок буквально видит, как тот улыбается.       — Хорошо, но только я надену две пары штанов и обязательно закопаю тебя в снегу по самые твои пирсинговатые уши, малыш, — парень самодовольно ухмыляется, уже представляя, как перекинет Юнги через плечо, а потом посадит в самый огромный сугроб.       — Ну всё, до встречи! — мягкая интонация слегка хрипловатого голоса идеально передаёт всю глубину трепетных чувств. — Люблю тебя, Хосок-и!       — А я тебя! — на линии слышатся короткие гудки, а хосоковых губ касается глуповатая улыбка.       Времени на сборы катастрофически мало, учитывая тот факт, что Хосок без Юнги даже боксёры в шкафу найти не может; обычно в такие моменты Юнги, скользнув взглядом по внушительной выпуклости на махровой ткани, зовёт своего парня «распутным ребёнком» и резко стягивает болтающееся на бёдрах полотенце просто потому, что так больше нравится. Разыскать джинсы для Хосока оказывается не самой большой проблемой, а вот второй тёплый носок серого цвета будто играл с ним в прятки, заныкавшись под кровать. Завершив свой крышесносный видок подаренным со словами «парнокопытное для парнокопытного» свитером с оленем, Хосок последний раз смотрит на часы и подмечает, что пора выдвигаться.       Хосок надевает свой любимый камуфляжный пумовский пуховик — такой же, как у Юнги, — и, заметив лежащую на тумбочке чёрную шапку, которую его парень забыл в спешке, бурчит под нос, что «у самого горло болит, а шапку не надел, засранец». Скользнув в зимние кроссовки, Хосок подхватывает ключи и покидает их квартиру.       Сеульские улицы освещены мягким тёплым светом и неоновыми огнями вывесок. Хосок спешит на встречу с Юнги, по-детски скользя по редкому раскатанному льду и приминая свежевыпавший снег. В его кармане лежит чужая шапка, а на языке вертятся несколько шутливых ругательств. Что-то вроде «склерозник мой любимый», но не такие тупые, конечно. Щёки обжигает небольшой мороз, а снежинки медленно оседают вниз, вальсируют, гонимые лёгким ветром. Одни дома сменяются другими, такими похожими, но одновременно разными. Хосок выходит на перекрёсток и замирает, потому что именно это место видел в сегодняшнем сне. По спине проходит колющая дрожь. Чувство дежавю нещадно дробит хосоков рассудок. Хосок видит на противоположной стороне дороги Юнги, и его сердце пропускает удар. Парень так тепло улыбается и машет рукой.       Загорается зелёный, и Юнги срывается с места, бежит к Хосоку, потому что успел соскучиться за полдня. Его кто-то пытается схватить за руку, но не успевает. Летящая на бешеной скорости фура не справляется с управлением и, не успев затормозить, влетает в хрупкую фигуру парня. Хосок буквально слышит, как ломаются чужие кости, а грудь покидает последний воздух. Хосок знает, что после удара такой силы никто не выживает. Хосок чувствует, как его душа раскалывается пополам. Как её часть безбожно отрывают. Он застывает на месте, не в силах сделать и шагу.       Из машины, такой же, какую Хосок видел во сне, выбегает перепуганный водитель, вокруг собираются люди. Кто-то вызывает полицию и скорую, кто-то вздыхает и причитает, но Хосок ничего не слышит, парень ощущает ту самую звенящую тишину, пугающую и абсолютную. Для него в один миг весь мир погас, лишился красок и звуков. Его разум не выдерживает такой острой боли, и Хосок падает, как на дуэли, в снег.