Небо

Ему давно чудятся теплые руки — на них мелкие царапинки и синие мазки чернил, большой ноготь на левой руке неровно обкусан, а на запястье голубеют вены — никаких рук, конечно, нет. Есть солнце, лазуритовая вода и бриз, бесконечный, не прекращающийся и соленый. Он навевает сон даже больше, чем удручающе однообразный пейзаж острова — песок, пальма, пальма, кустик, песок. Бьякуран часами думает о том, что, если это место — иллюзия, то тот, кто ответственен за ее создание обладает ужасно скудным воображением. На настоящий остров это было похоже первые несколько дней его новой жизни. А потом растительность начала передвигаться, мелкая галька была то у самой воды, то среди деревьев, а жухлая трава то появлялась у потрепанных кустиков, то исчезала. Возможно, иллюзионисты Вонголы предполагали, что он совсем чокнулся от проигрыша и горя — из-за лживого ощущения ласковых рук на плечах. И все равно он знал, что Шоичи бывал на его «вроде острове, но не совсем». В такие дни Бьякуран просыпался от сладости на кончике языка, солнце светило мягче, а ветерок приносил с собой карамель воспоминаний и горячечной ностальгии. Однообразный пейзаж не мог его обмануть, где бы он сейчас ни был, Шо-чан был где-то рядом. Его нежное, печальное Солнце. Бьякуран мучается в неведении — значит ли то, что он приходит, хоть что-то. Об этом можно подумать после обеда. Новое утро все равно, что вчерашнее, но у него полный рот сладкой слюны, а в голове звенит от предвкушения. Вместе с обедом на острове появляется Шоичи. Он встрепанный и хмурый, даже больше, чем в самые тяжкие деньки — в которых, вероятно, виноват Бьякуран. Говорить им не о чем. Его гостю даже приходить сюда, по-хорошему, незачем. А он приходит и, в первую очередь, берет бледные — солнце-то не всамделишное — ладони Джессо в свои — ласковые и нескончаемо родные. Они валятся под тень пальмы, не расцепляя рук. Темы для разговора так и нет, но сейчас, для начала, им хорошо и помолчать. Лишь бы рядом.