Край солнца, угол неба

Звонок должен был раздаться. Привычное пробуждение раньше дремлющего будильника, быстрые получасовые сборы. Тихая кабина лифта, подсматривающая огромным зеркальным глазом. За ледяной прозрачной дверью куст жасмина младенческих лет, спешит немая улица. Жар утра впустил в себя, окропил каплями спину по дороге к станции. Понеслась темнота за чередой окон, чья-то подвижная рыжая макушка то и дело щекочет подбородок, палец скользит вдоль острых граней телефона. Живые приливы всегда сильны в это время, минуты в безвоздушном пространстве и с потоком наверх, в жадную синеву неба. Канал пах сладкой гнилью, а путь до работы – будущим кофе. Вот заметалась входная дверь, отрезала духоту, легла на плечи искусственная прохлада, кожа меж лопаток покрылась мурашками. Вокруг приветственные кивки, пожелания доброго утра. Через минуту незаметный подъем. Под ложечкой засосало, что если не сегодня? Стоит ли позвонить? Гладкий пластик жжет через подклад. Нет, надо ждать. Дел по обыкновению много, но мысли упрямо соскальзывают в сладкую пропасть воображения. Взгляд не держится на экране, невидяще кочует по огромным нежным листам кальки с многомерной россыпью линий и размытых цифр, там, на этом скользком черно-белом поле теперь покоится безмолвный прямоугольник. В обед офис пустеет, будничный гомон утекает из его стен, волной спускается на лифтах и скрывается за длинными занавесями ближайших кафе; тишина, и в ней слышны чужие жалостливые звонки в необъятной пустоте за стеклом. Пальцы машинально стучат по кнопкам, потом по грани стола, а вот уже ласково вычерчивают на экране заветные иероглифы имени. Да, надеяться не стоит – слишком рано, но и по-другому не получается. Под стеклом вдруг пыхнуло, завибрировало. Мгновение, чтобы нажать значок ответа, схватить телефон, поднести к уху и выдохнуть вопросительное приветствие. Это была не она. Более того, звонила даже не женщина. Незнакомый низкий голос вежливо попросил его к телефону. - Это я Киеши. Слушаю вас. В трубке замолчали, потом собеседник представился – доктор Исихара Кейтаро из городской больницы Хироо. Голос успокаивающий, и Киеши молниеносно поднялся с кресла, горло сдавило. Он просипел. - Что случилось? Ничего, но Киеши просят приехать в больницу. - Прямо сейчас? - Я буду благодарен, - сказал врач из Хироо. - Не понимаю, - ответил Киеши, - зачем мне к вам ехать? Пауза. Потом в трубке вздохнули. - Видите ли, пять дней назад к нам кое-кого доставили, - снова пауза. - Молодого мужчину избили и ограбили. Он ничего не говорил до вчерашнего дня, а когда заговорил, первое, что сказал, - имя и фамилия. Медсестра нашла несколько кандидатов, вы третий, кому я дозвонился, поэтому прошу... - Приеду через сорок минут, - крикнул Киеши в трубку. Он метнулся к выходу, сразу набирая Хьюгу. Ответил. Нетерпеливо и отрывисто, как всегда, когда занят. Киеши выдохнул. На узкой улочке притормаживало такси, он бросился к нему. Полная женщина туго вылезла с заднего сидения, снисходительно поглядела на пританцовывающего от нетерпения следующего клиента. Едва хлопнула дверь, он назвал место и погрузился в имена друзей. Звонил и каждый раз с облегчением нажимал отбой. Наконец список закончился. Все были в порядке. У стойки регистрации медсестра, молодая и очаровательно лопоухая, подняла мягкие глаза. Едва услышав имя Исихары, сняла трубку, быстро-быстро набрала номер и тихо проговорила несколько слов, одновременно указывая на планшет с регистрационным листком посетителя. Киеши быстро заполнил, но едва протянул обратно, как медсестра вдруг одернула руку и, резко изогнувшись вбок, размашисто замахала. - Исихара-сенсей, Исихара-сенсей, сюда, сюда! Киеши оглянулся. Доктор – долговязый, в длинном белом халате; первые бледные волоски на висках; морщины прячутся в уголках глаз, но вот-вот начнут свое неизбежное наступление, темно-синие прожилки у истока длинного носа, во рту мается девственная сигарета. Их взгляды пересеклись, и Исихара-сенсей направился к стойке. Киеши приветственно склонил голову, грудь снова тревожно сжалась. Медсестра рядом укоризненно и, очевидно, далеко не впервые, протянула «Ну, Исихара-сенсей», и доктор жалостливо чмокнув, со вздохом похоронил сигарету в кармане. На Киеши он едва взглянул, небрежно махнул рукой и, не дожидаясь, направился к серебрившимся вдалеке лифтам. «Идите за ним», - шепнула медсестра, с детской жадностью провожая спину Киеши. Было до странного мучительно вновь спустя годы прикоснуться к этому миру скорби и надежд: с одинаковыми цветными кляксами персонала; с голосами, высокими и низкими, полными тревоги, боли, мягких увещеваний, скрежетом звонивших телефонов, жалами впивающихся в уши, пока не закрылись двери глухонемой кабины лифта. Доктор Исихара с любопытством рассматривал его. - Вы бледны, - без обиняков сообщил он. – Плохо переносите больницы или страшитесь увидеть кого-то из знакомых? - Плохие воспоминания. - Спортивная травма? Киеши удивленно воззрился на него. - С чего вы взяли? - Просто предположил, - спокойно ответил доктор Исихара. - О том, что вы спортсмен, нетрудно догадаться по телосложению, - потом приподнял брови, показал глазами вниз. – Вы ногу все время поглаживаете. Обычно такая привычка говорит о прошлых травмах. - Я не задумывался, - сказал Киеши, убирая руку в карман и нащупывая телефон. Как все перемешалось за последний час, изменился ход мыслей. Ожидание вялое, долгоиграющее, запорошилось другим, полным страха, неопределенности. Было в нем нечто роковое, существенное, лишенное прочности. Надо бы спросить, ради чего он покинул офис в разгар рабочего дня; знание, возможно, ослабит напряженность, в которой застряло тело. - Прежде чем войдете в палату, хочу предупредить, что пациент был в шоковом состоянии, когда его привезли, - первым затронул тему доктор. - Сейчас ему лучше, но все же постарайтесь сдержать чувства, если это окажется близкий вам человек. Киеши потемнел лицом, слова были сказаны очень просто, обыденно, так, будто говорились уже много-много раз. Вроде неудивительно, ведь это больница, здесь много чего произносится такого, что не приемлет здоровая жизнь, но Киеши это как-то по-особенному задело, и он молча кивнул, - быстрей бы этот нелепый порыв рассеялся и вернулся привычный распорядок его существования. Двери лифта раскрылись на этаже отделения интенсивной терапии. - Идемте, - позвал доктор Исихара, первым шагая вперед. - Надеюсь, что вас ждут. Человек, поднявший голову, когда они вошли в палату, был из его прошлого – очень далекого и очень отвратительного. Киеши взглянул в темные гиблые глаза, и голос доктора тут же отлетел, стал невнятным, будто запыленным; в коленях, казалось, растворились все кости, побежала фантомная огненная боль; от лица, что серело перед ним, не отвести взгляд. За эти годы он мало изменился - все та же болезненно-тонкая кожа, сейчас изуродованная дорожками пластырей, густые брови, шапка длинных черных волос. Бледные губы опущены, в уголках неровные пятна ссадин. - Киеши-сан, Киеши-сан... Киеши заморгал. Исихара-сенсей дергал его за рукав. - Судя по сему, пациент вам знаком, - заметил он с отталкивающим облегчением. - Да, - через рваную муть, хлынувшую на разум, подтвердил Киеши. - Знаком. - Кто он? Губы отказывались произносить его имя, от сочетания этих звуков Киеши едва не выворачивало. Он стиснул кулаки в карманах брюк и произнес: - Его зовут Ханамия Макото. Могу я выйти? В кабинете остро пахло чистотой и цитрусом. Киеши в который раз посмотрел влево, на толстобокий раскормленный книгами шкаф, взгляд цеплялся за тяжеловесные иероглифы на корешках, часто вовсе незнакомые и от этого, как это часто бывает, еще более притягивающие; от шкафа - по бежевой стене к окну в солнечном пухе: день таял, но свет, белый, слепящий, скреб глаза, заставляя постоянно прищуриваться. Утомительно шуршала по бумаге ручка, Исихара-сенсей много спрашивал, много писал, все – о Ханамии. О Ханамии, который ничего не помнил. «Почему сразу не сказали?»- поинтересовался Киеши, когда услышал диагноз. «Надеялся, что при виде вас в его мозгу что-то произойдет, ведь то, что он назвал ваше имя, весьма примечательно. Вы, правда, не виделись восемь лет?» Киеши подтвердил, а доктор Исихара нашел это странным и долго изучал медицинскую карту Ханамии в пухлой, - даром, что только недавно появилась на свет, - бледно-голубой папке, мерно постукивая ручкой по острому краю. Наконец, будто что-то для себя решив, доктор вернулся к Киеши и заговорил. Сколько часов назад это было? Желудок укололо от голода, а может, от воспоминаний, их было много, в них заставили окунуться, выпростать в настоящее, облечь в слова. В голове плыл зыбкий туман, терзали мысли о безнадежно изодранном времени, о брошенных делах, о случившемся звонке и неслучившемся, о Ханамии, неожиданно близком и чужом. Что нужно рассказать? Исихара-сенсей просил все, его не смутило, что воспоминания заканчиваются на исходе семнадцати лет. Киеши заявил – он плохо знал Ханамию, на что доктор хмыкнул: «Все, что помните». И тогда пришлось расколоть восьмилетнее забытье и спуститься по тряской, сгнившей лестнице в темный подвал их с Ханамией общей памяти, вдруг оказавшейся принадлежащей Киеши одному. На столе диктофон, рядом – кассеты, на которых Исихара-сенсей поселил его голос. Скоро Ханамия начнет их слушать, о чем будет думать, о чем спрашивать? Отзеркалят ли слова хоть что-то в его опустевшем разуме? Оказалось, принять то, что Ханамия все забыл, неожиданно трудно; Киеши начал переспрашивать, уточнять, но нет, ничего – означало, совершенно ничего. Известно ли о происшествии полиции? Исихара-сенсей кивнул, да, Ханамию навещал следователь, заключивший, что вероятнее всего напали ради ограбления, - на голове рана, бутылочные осколки в волосах, не нашли бумажник и телефон; ссадины на лице и теле – потерпевший сопротивлялся. Исихара-сенсей довольно скучно пересказывал выводы следователя. Нападения там случаются, рядом парк, закончил он. Киеши качнул головой, наверное, все так и было. Он спросил о свидетелях, но доктор о них ничего не знал. Если Киеши-сан желает, может справиться сам, Ханамию нашли около памятника в Южном Азабу, напротив парка Арисугава. Здесь совсем недалеко. Киеши проглотил вдох, крепче сцепил пальцы на коленях и вежливо отказался исследовать что-то в одиночку. Доктор не настаивал, почесал кончиком ручки переносицу, смешно протянул вниз подбородок, заметил: - Вы все же немало рассказали о человеке, которого плохо знаете. - Я видел его в последний раз восемь лет назад, - возразил Киеши. – Это старая школьная память, да и учились мы в разных местах. - Да, вы говорили, - пожевал губами Исихара-сенсей. - Тем не менее, вы знаете, где он живет. - У нас был общий интерес. Это я тоже говорил. Во время записей Исихара-сенсей все кружил вокруг личности Ханамии, но не углублялся в роль Киеши в его жизни, давая некую свободу самому обнажать то, что считает нужным. Очевидно, что доктору было интересно, любопытством подернулись глаза, вопросы вели неисчислимый счет, и Исихара-сенсей одобрительно кивал, услышав очередной короткий ответ. Его крайне заинтересовал ум Ханамии, но и здесь Киеши был немногословен, щедро делясь лишь тем, что связывало их когда-то на площадке, но даже эти сведения, вырванные из давно погребенной памяти, были сухи и покрыты трещинами, и за этой щедростью скрывалось гораздо больше запретных воспоминаний, воспоминаний, о которых Исихара-сенсей и помыслить не мог. Когда закончили, наступил ранний вечер. Они вышли на улицу, размытую теплыми красками. Лениво плыли связки желтых облаков, в небе таяла ярко-белая лента самолетного следа. Киеши слушал, как надрывно стонет измученный зноем город: визгливые перекаты сирен, моторный рокот, тревожное бряцанье железнодорожных переездов, вдыхал душный запах бензина и тягучий – остывающего асфальта. Голова казалось тонкой оболочкой, заключившей все то несоизмеримое обилие фактов, знаний, эмоций и ощущений, тошнотворным ядром которой поневоле стал Ханамия. Мышцы рта онемели, в горле распух ком, сколько бы воды услужливо не предлагал Исихара-сенсей, она так не смыла царапающую тягость сегодняшней встречи. Киеши заложил руки в карманы, медленно дышал, приходя в себя. Цокнула зажигалка, Исихара-сенсей с видимым наслаждением втянул сигаретный дым. - Простите мою настойчивость, Киеши-сан, - проговорил доктор. - Я просто не мог отпустить вас, не узнав о нем хоть что-то кроме имени. Пока вы единственная нить между пациентом из сто четвертой палаты и человеком Ханамией Макото. - Вы отправите кого-нибудь в Кирисаки? – спросил Киеши, поворачиваясь. - Обычно мы посылаем официальный запрос, но адрес, который вы указали, я попрошу следователя проверить немедленно. Хотите знать результат? Киеши неопределенно пожал плечами. Лучше всего было оставить все за стертым сотнями тысяч ног порогом больницы. Жизнь Киеши, тихая и равномерная, не имеет ничего общего ни с пациентом из сто четвертой палаты, ни с Макото Ханамией, их общее время умерло долгие годы назад. Жалость пробуждалась, стоило вспомнить запущенное лицо, равнодушный блеск глаз, сутулость фигуры в больничных одеждах, и снова все, - неуместный порыв развеивался думами о настоящем, о людях, скрываемых за многомерными бетонными сооружениями Токио, людях, наполняющих его существование смыслом, а душу радостью. Доктор истолковал молчание по-своему. - Я вам позвоню, - сообщил он, - Если мы не найдем родственников, возможно вам нужно будет приехать снова. - Я не приеду. Вспоминать мне больше нечего. - Не для этого, - мягко возразил Исихара-сенсей, выдыхая дым, - я говорю о личной встрече с Макото… - Исключено, - перебил Киеши. – Простите, Исихара-сенсей, - низкий поклон, - мне жаль так сразу отказывать, но я не стану встречаться с Ханамией лично. Постарайтесь отыскать других знавших его людей: мать, друзей, вероятно, семью, - Киеши выдержал паузу. - Не поймите, неправильно, я желаю ему выздоровления, но…, - он осекся, подбирая слова, но потом выдохнул: - И только. Доктор Исихара озадаченно поскреб подбородок с тенью щетины, сигарета, едва зажатая уголком рта, закачалась в такт движению. - Я не настаиваю, конечно, но впервые встречаю столь яростную неприязнь к пациенту. - Мне жаль, - вымученно повторил Киеши. - Не стоит, - ободряющий был ему ответ. – Вы и так дали больше, чем я надеялся. За этим доктор Исихара невесомо кивнул и, смяв огрызок сигареты в руке, пошел прочь. Киеши помаялся на месте с полминуты, прежде чем отправиться к станции. Было не близко, но он сознательно выбрал этот путь, все равно в эти часы бессмысленно брать такси. С тяжелыми мыслями Киеши втек в улицу, пока свободную для воздуха, рассеянно обозревая округлые перекатывающиеся хребты голов впереди. Телефон в руке рыкнул звонком. На экране забелело когда-то застигнутое врасплох лицо: недовольный взгляд из-под насупленных бровей, раскиданная по лбу челка, нить зубов почти незаметная, а сразу поле снимка ощерившаяся, будто у потревоженной волчицы. Киеши так и не стер фотографию, несмотря на многочисленные увещевания, приказы и отчаянный торг. Именно она показывала настоящую Мию, а вовсе не те совместные картинки с паточными улыбками и притертыми друг к другу головами. Киеши приложил телефон к уху. - Теппей, - сказала Мия, где-то далеко омываемая шумом города. - Слышишь меня? Я в Синдзюку, здесь немного шумно. - Я слышу тебя. - Хорошо, - она говорила несколько сковано и быстро, как всегда перед отказом. – Я не приеду сегодня. Все силы уходят на проект, так что тебе придется уступить ему ненадолго. Голос отшлифован, тон вымерен, слова привычны. - Мия, - Киеши свернул за поворот и тут же утонул в живой уличной стихии. В разговор ворвались другие голоса. Киеши прикрыл рот ладонью, заговорил громче, – ты обещала дать ответ сегодня. - Я не помню, что сегодня, - ответила Мия через паузу. – Но все усложнилось, ты ведь знаешь, проект только на мне, я просто не могу отвлекаться. Пластик в ладони тихонько хрустнул, язык стянуло коркой горечи, в ухе Киеши слышал острый стук каблуков, Мия шла, вдруг гвалт за быстрым дыханием отрезало, раздалось неясное бормотание, мужское, судя по низкому тембру, Мия ответила: «Конечно», поцокала снова. Переливчатый механический возглас известил, что она готова войти в лифт. - Киеши, здесь еще? Я спускалась за ужином. Не расстраивайся, я отвечу, но, разумеется, не по телефону. - Почему ты не заходишь? - спросил Киеши. - Что? А, сейчас зайду. Ты понял по поводу ответа, да? - Зайдешь, когда закончишь разговор? - Именно, - Мия явно рассердилась. – К чему эти вопросы? Ты немного странный, правда, так ждал звонка? Мельчайшего отзвука вины и нотки кокетства оказалось достаточно, чтобы смягчить речь и снова вдохнуть в Киеши немного сил. - Давай хотя бы поужинаем, - вместо очевидного ответа предложил он. – Пусть не сегодня, не завтра, сама назови день. Мия вздохнула. - Ладно, я напишу, когда выберу место и время, но это точно не завтра и, возможно, не послезавтра, - предупредила она перед тем, как отключиться. Наверняка сейчас лифт возносит ее на обедневший людьми этаж, где по скверной привычке она проведет весь вечер, а может, и начало ночи захватит. - Все твое невыносимое упрямство, - глядя на темный экран, пробормотал Киеши, - никому не позволяешь иметь и капли слабости, а себе - в первую очередь. Он подошел к подземке. Длинная серая линия домов срезала последние живые лучи солнца, и свет медленно пополз вверх по коробкам зданий, превращая оконные стекла во множество палевых зеркал. Толпа всасывалась в неприметное жерло станции, несколько секунд и Киеши окажется там же. Поток спешил и заражал этой спешкой, люди с белой кожей и механическими глазами обтекали остановившеюся фигуру, многие продолжали работать на бегу, а ведь это маленькая часть, сколько еще заперто в холодных крепостях офисов. Работа все чаще отнимала Мию, впрочем, сегодня Киеши был даже благодарен. На сердце вновь черной тушью тревоги выписалось имя, и хотя никакой вины на Киеши не было и быть не могло, стыд за сегодняшнюю встречу тихонько начинал грызть изнутри – слишком устойчивой оказалась связь, настолько, что даже восьми лет стало недостаточно, чтобы разрушить ее до конца и выдавить из себя все эмоции. Призрак обрел плоть и теперь существовал в опасной для жизни Киеши близости. Отрицать это было бессмысленно.