Край солнца, угол неба

Доктор Исихара позвонил через шесть дней. Киеши, не узнав номер, не было нужды записывать, ответил и от знакомого голоса неловко выронил ручку, протянутую ему секретарем. - Что-то еще случилось? - спросил он, пока секретарь быстрым цепким хватом жемчужно-розовых ногтей подхватывала глянцевый кончик, нырнувший в расселину между бумагами, чтобы тут же с напускным серьезным видом протянуть обратно, одновременно выстукивая, где надо подписать. - Кое-что, поэтому и звоню. Киеши на миг замер над половинчатой подписью, кривовато завершил ее. - По адресу, который вы дали, - продолжал Исихара-сенсей, – семья Ханамия давно не проживает. Может, знаете других каких-то родственников? - Нет, не знаю. - И печать, - зашептала секретарь над ухом, шлепая кулаком воздух, - печать поставьте, Киеши-сан. Иначе отдел планирования не примет. Киеши, зажав плечом телефон, принялся шарить по столу в поисках печати. В трубке говорил доктор Исихара: - Но есть и хорошие новости - записи дали первые результаты, Ханамия начал вспоминать. Я бы хотел это с вами обсудить, ведь вспоминаемое не всегда истинно, зачастую разум воссоздает подложную память, особенно в случае, когда пациент получает много чистой информации извне, в отношении Ханамии – могло сказаться прослушивание диалогов… Киеши, слушая вполуха, нащупал печать за стопкой ежедневников, от души шлепнул ею, раз, другой, красным ажуром измазывая листы, а потом и пальцы. Секретарь подхватила листы, показала, что все в порядке, и скрылась за стеклянной дверью, ее спина прокочевала к собственному столу, задержалась на секунды над ним, потом секретарь, махнув точеным профилем, отправилась налево, во владения отдела планирования. Киеши протер пальцы салфеткой, скатал ее в шарик и метко отправил в стоящую поодаль урну. Важно было не просто попасть в нее, попадал-то он всегда, а добиться идеального падения – так, чтобы любая отправленная вещь попала в центр дна, не коснувшись стенок. Обычно так и выходило, натренировался за годы, но не сегодня. От слов доктора Киеши поперхнулся, салфетка пролетела, чудом угодив внутрь почти у самого края. - Что, простите? – переспросил Киеши. - Я говорю, что для лучшей терапии вы могли бы приютить Ханамию у себя. Знаю, вы в прошлую встречу были весьма категоричны, но ситуация поменялась. - Знаете, но все равно говорите об этом, - упрекнул Киеши. – Разве мы с вами не пришли к согласию? - Ситуация поменялась, - терпеливо повторил доктор Исихара. – Во-первых, Ханамия начал вспоминать, а во-вторых, исчезла единственная нить, связывающая его с возможностью отыскать родственников. - Ерунда, - отбрил Киеши. – У вас остается Кирисаки, к тому же можете дать объявление в новостях. У Ханамии есть друзья, вряд ли он вел жизнь затворника, не замыкайтесь только на мне. - Киеши-сан, школа, новости – это, конечно, правильно, мы занимаемся поиском, но сами знаете, для всего этого требуется время, физически Ханамия почти здоров, я не могу держать его в больнице вечно. - Хотите сбросить его на меня? – хмыкнул Киеши. В трубке молчали. – Простите, Исихара-сенсей, - со вздохом покаялся Киеши, - я понимаю ваши мотивы, как врач вы ищите наилучший путь для пациента, но я, к сожалению, в этом вам не помощник. - Вы уверены, Киеши-сан? - Абсолютно уверен, - решительно закончил тот разговор. После звонка Киеши вновь принялся за работу, но все запланированное на сегодня выпадало из головы. В последнем вопросе доктора Исихары, полном смирения и разочарованности, он все же расслышал легчайшую поступь надежды; но там, в больнице, Киеши и так подошел к самому возможному для себя пределу, невозможно было это объяснить, иначе пришлось бы выложить все, но и тогда Исихара-сан, возможно, не откажется от своей идеи. Хороший врач, он действительно искал наилучший путь, понимая это, Киеши было еще тяжелее душить его ожидания, но по-другому нельзя. Приютить Ханамию – от этой мысли темнело внутри, его появление - вдох прошлого, которому нет места в настоящем. Конечно, вполне естественно, что Ханамия существует, объяснимо даже, что они делят один город, но не рядом, не вместе. Пусть для Ханамии он сейчас никто, объявленный знакомец, пусть его рассказы – ничто – чужие воспоминания с придуманными образами, но сам-то Киеши видит перед глазами все, что когда-то составляло его жизнь, и кем был Ханамия, и кем был он сам. Киеши спохватился, когда секретарь, вежливо постучав, объявила, что отлучится на обед. Киеши разрешил, сам он голода не чувствовал. Мягко ходили вокруг мысли, крутились вокруг недавно увиденного и давно случившегося, пока горло не схватило тошнотой. Киеши схватил стакан, залпом выпил ледяную воду. Тошнота отступила, и позвонила Мия. За простой дверью в широком зале с темными пятнами столов сновали одинаковые официанты. Под аккомпанемент фарфоровых распевов и бормотания посетителей его провели к столику и незаметно убрали лишние приборы. Мия выбрала ресторан западной кухни, так и не полюбившейся Киеши за время его заокеанской жизни. Официантка - большеглазая и короткостриженая - подала меню и переступала рядом, пока Киеши изучал карту вин. Он быстро выбрал наугад что-то обычно французское и обычно стоимостью не менее шести тысяч йен и поймал одобрительный кивок. Столь же кратко он расправился с основным заказом, попросив с ним повременить. Девушка, подняла глаза от блокнота и улыбнулась. - Две порции филе миньон с артишоками, принести позже, - повторила она, так непривычно произнося "две", что Киеши вдруг заинтересовался. Открыто рассматривая ее совершенно юное лицо, тронутое почти стертой печатью загара, он со всей очевидностью заключил, что еще вчера она носила школьную форму где-то далеко отсюда, и даже не помышляла пока избавляться от своего чудаковатого акцента. - Окинава, - ответила она, улыбаясь в его любопытное лицо, и пояснила: - Многие спрашивают, вы, северяне, непривычны к нашему акценту. Киеши кивнул, то ли подтверждая странность акцента, то ли невольно признавая себя северянином. - Я принесу вино. Девушка деловито щелкнула ручкой и, беспорядочно сунув блокнот в карман коричневого передника, с невесомым поклоном исчезла. Долго ждать не пришлось – едва Киеши успел вынуть телефон и оглядеть свое ломаное, словно недописанное, отражение в стекле между одетым в костюм-тройку офисным господином, тонувшем в планшете, и крошечной старушкой, совавшей деликатесы в тарелку угрюмого подростка в гокуране - как снова пахнуло солнцем и раскаленными берегами. Его официантка вернулась и пока вынимала пробку, Киеши покосился на ее грудь. Ее звали Наоко, и можно было с уверенностью сказать, что за время пребывания в Токио она научилась прекрасно справляться с французскими винными бутылками. Киеши быстро набросал сообщение, и дальше вынужденно скрашивал ожидание вином. Мия опаздывала и не отвечала. Уровень вина медленно опускался, и когда Мия, наконец, появилась, его оставалось меньше половины. Она вошла, как всегда порывистая и резкая, в темно-синем офисном платье и с неизменным лэптопом в сумке под мышкой. Быстро пересекла зал, не дожидаясь провожатых, и, приветственно улыбнувшись, заняла кресло напротив. - Заждался, да? - иронично спросила она, кивая на початую бутылку, и освобождаясь от сумки. - Немного, - признал Киеши, наполняя бокалы, - сегодня твое расписание дало сбой? Мия покачала головой и выпростала из рук Киеши бутылку. Надпись на этикетке заставила уважительно цокнуть языком. - Как тебе это удается? - привычно удивилась она, отставляя бутылку. - Ты ведь еще не попробовала, - укоризненно заметил Киеши. Но Киеши умел выбирать. Мия сделала глоток и кивнула «то, что надо». - Наоко-чан тоже его одобрила, - заметил Киеши. Мия вскинула брови. - Официантка из Окинавы - Наоко-чан, которая дивно произносит слова, - пояснил Киеши, болтая стаканом и глядя исподлобья. - Ну-ну, не так уж сильно я опоздала, - протянула Мия, с кажущейся расслабленностью откидываясь на спинку кресла и поводя глазами по залу. - Окинава, да? Ягненок переселился в волчье логово? - Нынешние ягнята зубастые. Киеши повторил ее движение и кивнул куда-то за спину Мии. Принесли ужин, и пока выгружались с подноса огромные тарелки, Мия скользнула глазами по форме той самой окинавской Наоко, пленившей Киеши своим говором. - Приятного аппетита. - Именно этот ягненок беззубый, - убежденно заявила Мия, принимаясь за еду. - И не смотри на меня таким всезнающим взглядом - я вовсе не была на нее похожа. - Ты тоже говорила с говорком, - не уступил Киеши, снова разливая вино. - Мы рады вас приветствовать в Аомори, крае яблок, - словно на другом языке произнесла Мия. Киеши рассмеялся. - Не смейся, - хмуро сказала Мия, - я этим не горжусь. - И напрасно, - мягко возразил Киеши. - Мне нравилось, как ты говорила. Мия фыркнула. - И твои длинные волосы тоже нравились, - продолжал Киеши, подаваясь вперед, чтобы коснуться ее руки. Мия тут же ее отдернула и провела по голове, прищепнув кончики укороченных до шеи волос. Она сменила прическу на следующий день после карьерного рывка - теперь выглядела в меру зрелой, чтобы не теряться на собраниях. - Поднимусь выше - подстригусь совсем коротко, - заявила она и на улыбку Киеши добавила: - Не шучу. - Буду надеяться - это случится нескоро. - Не надейся, через три недели закончу проект, и когда его примут – должность будет моей. - Сдаешь проект через три недели? – удивился Киеши. - Даже оставшись одна? - Моритомо-сан тоже удивился, - с известным только ей удовольствием произнесла Мия, - но я больше помощников не возьму. Закончу сама, даже если все это время спать не буду. Это станет лучшим доказательством моего потенциала. Киеши укоризненно покачал головой: - Мия, ассистент вовсе не мешал тебе, и ошибка не была такой уж фатальной. Как руководитель ты могла ограничиться выговором, но не увольнять человека. Все же он был довольно толковым. - Говоришь, будто все знаешь, - усмехнулась Мия. – Но это не так. Поэтому не давай мне таких советов. Я не могу завоевывать уважение твоими способами, где ты работаешь двенадцать часов, я работаю двадцать. Где ты будешь жестким, я - безжалостной. Мы начинали вместе - и посмотри, ты возглавляешь отдел, я когтями выцарапываю это место. Мия осушила бокал, сразу отодвинув его подальше. Киеши было потянулся к бутылке, но она жестом остановила его: - Мне еще сегодня работать. - Я думал, поедем ко мне. - Сегодня не поедем. Киеши положил вилку и откинулся, из-под полуприкрытых ресниц глядя, как Мия вскидывает руку, чтобы проверить время на часах. - Сколько еще ты будешь думать над ответом? - прямо спросил он. Она не ответила сразу, сощурила глаза, а потом сдержанно сказала: - Ты же согласился дать мне время. - Сколько? Зал продолжал перезванивать фарфором, а вечерний закат тянуть через столы темно-желтую ломаную линию, повторяющую навершения домов напротив; свет мешался с кондиционированным воздухом, гоняющим меж склоненных голов холодные волны и невесомые ароматы подносимых блюд. Семнадцатый стол проваливался в уродливую пасть размолвки. Их тишина разбилась, когда вновь подошла официантка, теперь с десертными картами. Она предложила выбрать сладкое и начала было перечислять самое, на ее взгляд, достойное, как Мия взмахнула рукой, прерывая, и вместо десерта попросила счет. - Сначала я закончу проект, - сказала Мия, блеснув черными, словно мокрая вулканическая галька, глазами. - Через три недели ты его закончишь. - Когда закончу и получу должность, тогда и отвечу, - с нажимом повторила Мия. - Мия, - в который раз начал Киеши, - всего год, как ты стала замом, проект, даже успешный, не повод давать повышение так скоро... - Я говорила с Моритомо-саном, - прервала его Мия. - Он хочет перевестись в Ибараки. Через два года ему на пенсию, пора устраивать гнездышко для спокойной старости, - Мия в упор посмотрела на Киеши. - Не считай меня глупой мечтательницей, если я в чем-то не уверена, то молчу. - Он обещал тебе должность? - устало спросил Киеши. - Не напрямую, - признала Мия, - сейчас меня проверяет. Если справлюсь, и он это оценит, то легче согласится на замену. Киеши удрученно посмотрел на нее, но комментировать не стал. Мия тоже умолкла: Киеши готовил бунт, но ему как всегда не хватило дерзости, даже выпитое вино не сломило заслон его природной покладистости. Мия вдохнула привычный запах победы и, снова откинувшись на спинку кресла, задумчиво-рассеянным взглядом обвела зал. Несколько лет назад было и помыслить нельзя об ужинах в таких местах. Сколько бессонных ночей они провели в университетских, а потом офисных застенках, в скольких близлежащих к офисам отелях переночевали, чтобы могли так запросто ужинать в таких ресторанах. Сейчас Киеши расслабился, на своей спокойной работе, на своей теплой должности, в своей дорогой квартире. Его захватило плавное течение, в которое он пытается втянуть ее, Мию. Но поддаться этому невозможно, такие течения не для нее. Отступиться от своих целей и решений в угоду чьим-то интересам – никогда. Почему все считают, что она и так прыгнула выше головы, уехав из Аомори и, будучи выходцем из обычной семьи, сразу поступив в Тодай, а потом получив работу в Мизухо. С кем ее сравнивают? С ее отцом, с матерью? С одноклассниками, так и не преодолевшими границу посредственных служащих в местных фирмочках? Конечно, она ступила гораздо дальше них, но когда во время последнего визита в семью, ей смотрели в глаза и с бывалым видом говорили, что она достигла предела и пора бы успокоиться и подумать о семье, она едва не крикнула им всем в лицо, что кто они, чтобы судить о ее пределах? Ни семья матери, когда-то не пустившая отца в Токио, хотя письмо о поступлении в Тодай на математический факультет уже лежало на столе, ни он сам, прогнувшийся под невесту и теперь влачивший безотрадное существование учителя математики в местной школе, ни мать, живущая в положении обездоленной богини, и считающая, что ее дочь помешана на деньгах, не имели права выбирать за нее. Когда-то она лелеяла отцовскую мечту, и, казалось, что это и есть тот конец, способный сделать ее счастливой, но очень скоро Мия избавилась от этой наивности, а конец чужой мечты стал началом совершенно вымеренных целей, которые она ставила перед собой и, несомненно, достигала. Ее мало интересовали деньги, они, скорее, были приятным дополнением к тому, что Мия по-настоящему ценила, – свободе, которую давало высокое положение, и ауре, окружающей подлинно сильных и влиятельных людей. Киеши, сидящий напротив, в чьих глазах она постоянно наблюдала картины их взаимного окольцовывания, был слишком далек от этого. Он не умел быть один, и его слишком очевидное желание устроить свою жизнь как можно скорее и, хуже всего, при помощи Мии, вызывало в ней глубокое раздражение. Несомненно, Киеши станет хорошим мужем и отцом, но не сейчас - не сейчас; слишком рано. Семья маячила и среди ее планов, однако совершенно не такая, о какой мечтал Киеши, насмотревшись на идиллическую картину жизни бабушки и дедушки, и уж точно не по образу той, в какую ее приписали жить с рождения. Сбоку возникло движение: официантка пристраивала на краешек стола маленькую кожаную папку и косилась на Киеши оленьими глазами. - Спасибо, - приветливо сказал Киеши и потянулся за чеком. Та кивнула и дернулась, отчего пальцы Киеши ткнулись и проехались по тыльной стороне маленькой кисти. Теперь оба закивали, забормотали извинения: галантный Киеши и до красна смущенная окинавка. Мия достала из сумки бумажник и небрежно сунула кредитку. - Прибавьте к счету пять процентов за его неуклюжесть. Киеши тут же перестал каяться и повернул голову к Мии. Та проигнорировала взгляд. - Нет-нет, это я неловкая, - посыпались оправдания. – Так неудобно… - Не берите в голову, - растянула губы в улыбке Мия. – Вы ему понравились, поэтому и речи нет о неудобстве. Будем считать это маленьким прикосновением к Окинаве. - Мия, - предупреждающе одернул ее Киеши и снова был проигнорирован. На Мию смотрели две пары глаз, возмущенных и удивленно-робких, но сама она видела только те, в которых отражалась она сама семилетней давности, с головой, наполненной шелковыми мыслями, и мягкой облачной периной в рюкзаке; столь же неземная и кроткая, сколь и ненавистная. - Вы…, - разомкнула губы Наоко. - Вовсе нет, - перебила ее Мия, - я не шучу. Вы, и правда, интересуете Киеши. Однако, - Мия выдержала короткую паузу и, поймав внимательный взгляд, закончила, - не переживайте, дело не в вас, в общем-то. Просто его цепляет простачковый говор. А еще у него слишком сильно воспитано чувство заботы над всяческими бедолагами. Вы не пер… - Мия! - …вая, и, думаю, не последняя. Понимаете меня? Наоко кивнула. Пряча глаза, дрожащими руками она сдернула папку и, отвернувшись, быстро отшла. - Зачем? Разве я дал настоящий повод для ревности? - Ревности? – Мия ухмыльнулась. – Я просто указала на твою ошибку. Киеши смотрел непонимающе. Мия воздохнула и пояснила: - Ты утверждал, что она зубастый ягненок, я доказала, что это не так. Лицо Киеши окаменело. - Ты в своем уме? – приглушенно спросил он. – Оскорбила ее, чтобы предъявить вот это бесполезное доказательство? Что у тебя вместо сердца? Киеши порывисто встал и шагнул из-за стола. Салфетка бежевой кляксой скользнула с его брюк на пол, Мия проследила за ней взглядом. Когда она подняла глаза, Киеши уже удалялся. - Даже без прощания? - равнодушно протянула Мия и снова проверила время: шел девятый час, и до дома раньше начала десятого ей не добраться. Она потянулась за сумкой. - Ваша карточка, - сказали сверху. – С вашего позволения, я не стала прибавлять пятипроцентные чаевые. Будем считать это моим первым прикосновением к Токио. Мия глянула вверх и осталась заинтригованной: глаза Наоко были сухими и вовсе не красными; взирали нерадостно, однако без таимой истеричной обиды. Мия взяла карточку и, склонив голову, неожиданно для себя спросила: - Когда вы заканчиваете, Наоко-сан? Не желаете брать деньги, могу загладить вину бокалом вина в каком-нибудь баре поблизости. В Иидабаши дождь вовсе не шел, как уверяли по радио с самого утра. Самый обычный и частый в это время года, отчего-то он стал главной обсуждаемой сегодня темой, наряду со сдачей главного проекта последних пяти лет - Сеульского Ён-Дон Девелопмент. «Идет?» - интересовались одни, отрывая ослепшие глаза от мониторов. «Ага, - слышались ответы. – Прямо потоп». На это вздыхали и начинали обсуждать, стоит ли идти сегодня за кацудоном в кафе, спрятанном на одной из ближайших улочек, - ведь акция дня, или местного кафетерия на цокольном этаже будет достаточно. В обсуждение вклинивался шепот взаимных поздравлений и тут же пропитанное надеждой шиканье, что пока рано и надо ждать официального объявления. Киеши работал в кабинете, спиной к огромному кромешно-серому столпу, впервые за долгое время занавесившем его окно от черно-белой мозаики лиц напротив. Дождь, каким бы беспощадным ни был, наполнял воздух сонным покоем и серой темнотой, разбивался дробным перестуком по бумагам и тускло подсвеченному планшету. Доносилось эхо переполоха, но и оно оставалось далеким, словно со стороны двери его тоже залепила плотная мокрая пелена. Когда по уходу секретарь добавила к каждовечернему «спасибо за ваш труд» чересчур счастливый блеск глаз и протянула фирменный зонт, Киеши только покачал головой и, скопировав короткую ответную благодарность, направился к лифтам. Теплая сырость в бездне фонарей и смурая ночь встретили его, стоило покинуть стеклянный плен дверей. На легкую ткань рубашки тут же осела водная пыль; она же забралась в волосы, отяжелила их, пригладила к голове. Следами дождя забило легкие, а на носу собрались крошечные, щекочущие капли, и бесполезно было их смахивать. Киеши проследил свой будущий путь сквозь линию деревьев с полными водой кронами до кромки тротуара, где обычно ловил такси, мысленно провел кривую, обтекающую ртутные зеркала луж, как из-за плеча окликнул знакомый голос. Киеши повернулся. Хьюга, близоруко щурясь, не очень уверенно махнул рукой и осторожно ткнулся вперед. Киеши ответно поднял руку и невольно отметил, что Хьюге очень шли и костюм с тонкой змейкой галстука, и уставшее, немного расплывчатое в мокрых сумерках лицо без очков, и остриженные до предела волосы. - Тебя трудно узнать, - заметил Киеши, пожимая протянутую руку. - Из-за стрижки? - И очков. - Пришлось их снять из-за дождя, - добродушно улыбаясь, сказал Хьюга. – Едва тебя не прозевал. Если бы не рост…, - он рассеянно улыбнулся и спросил: - У тебя ведь не было планов? - Всегда ты все знаешь, - ответил Киеши. Появление Хьюги было ожидаемым – не раз и не два он вот так приходил и ждал, пока Киеши закончит работу. В последний год такие визиты случались чаще, и избежать их было невозможно. – Как обычно? Хьюга кивнул и первым отправился лавировать по улице, похожей на пятнистую мокрую ленту, до перекрестка, а потом к тому бару, где они обычно пили пиво, а Хьюга прекрасно исполнял роль примирителя в чужих размолвках. Перед ними поставили две кружки, и Киеши со вздохом огладил гладкий ледяной бок. - Не хочешь? - Не в этом дело. Сейчас мне бы сохранить свежую голову. - От бокала пива ничего тебе не сделается. Киеши, сидящий напротив и прихлебывавший пиво, каждый раз облизывающий губу от пенной полосы и сонно разглядывающий публику вокруг, неповторимый в своей мягкости и выдержке, по-прежнему рождал в Хьюге чувства отеческо-покровительствующие. Года, должность, дорогие костюмы и шрамы от пережитых горестей на дне глаз - все это оставалось прозрачной оберткой, скрывающей Киеши настоящего, ранимого и беззащитного, требующего в нужное мгновение твердой руки и верного слова. Долгая, близкая дружба научила въедливого, проницательного Хьюгу различать эту истинность, и хотя пути разошлись, а встречи стали редки, умения этого он не растерял, поэтому самым очевидным образом определил, что Киеши был чем-то весьма и весьма озабочен. Хьюга мало-помалу отпивал пиво и колесил пытливым взглядом по видимости безмятежного лица напротив, перебирая, отчего Киеши надел эту маску. Это вовсе не была работа, нуждающаяся в его свежей голове, - Киеши не умел подводить и управлялся с задачами, в каком бы состоянии он ни был; и вроде бы ничего особенного в его жизни не происходило, кроме недавнего полусемейного разлада с Мией-чан, но это глупости - сегодня же найдется способ их примирить. Что-то иное покрыло его безмятежность невесомой тревожной пеленой, что-то выпадающее из обыденной жизни и оставшееся за краем зрения самого Хьюги. - Ты, правда, оставил Мию в ресторане? - спросил Хьюга, отставляя бокал. Киеши кивнул, но не бросился оправдывать свое решение. И Хьюгу залихорадило. Мия не придала большого значения случившемуся, хотя поступок выбивался из привычного поведения. Правила отношений, установленные давным-давно, еще в начале, были нарушены странным ходом, и какие бы причины не будоражили их мир, его существованию они не должны были угрожать. Слишком хорошо Хьюга помнил, какие последствия могут быть, если вовремя не разглядеть предупреждающих знаков. Когда-то Хьюга отвлекся чувствами и подготовкой к соревнованиям, именно тогда случилось то, что до сих пор занозой кололо его честолюбие - Киеши заразился Ханамией. Намеки Хьюга заметил не сразу и после корил себя за эту рассеянность. Часто теперь мигающий телефон и чересчур благостно-довольное лицо Киеши; уходы сразу после тренировок и поволока на глазах - перемену отметила вся команда, и по насмешке судьбы Хьюга был последним, кто оставался в блаженном неведении. Он спросил прямо, и получил такой же откровенный ответ, ставший его маленьким душевным землетрясением. «Это не девушка, это Ханамия, - сказал тогда Киеши и уточнил, глядя в изумленные глаза: - Мы с ним видимся». Хьюга оторопел: слишком невозможными были любые отношения с Ханамией, кроме взаимной неприязни. Он вызывал желание вымыть глаза и уши, поэтому подоплеку того, как они «видятся», он сразу и не понял. «Ты с ним тренируешься, что ли? - недоуменно спросил он. - Для межшкольных?» «Я не играю с Ханамией в баскетбол», - ответил Киеши и отвел глаза. По щекам растеклись пятна румянца. Потом эти пятна несколько дней вспыхивали электрически яркими копиями на оборотных сторонах век каждый раз, когда Хьюга закрывал глаза. И каждый раз сам Хьюга вздрагивал, когда в голове звучало трогательно-честное «видимся», понимал, что за этим скрывается и запрещал воображению делать даже шаг в этом направлении. Это было неправильно, иррационально, бессмысленно. В ворохе мыслей был забыт ужин, а потом и сон. Тщательно выуживая из памяти события последних недель, он искал, где промахнулся, когда недоглядел. Сдавшись на предутренней финишной черте, раскаленный разум наконец получил короткую передышку и проснулся с уймой оборванных воспоминаний и нелепых мыслей. Так началась пытка Ханамией с прерывистыми бордовыми полукружиями на груди и предплечьях Киеши, заштрихованной короткими полосами спиной и нехваткой тех бессмысленных дружеских разговоров, которым он, Хьюга, когда-то с удовольствием предавался после тренировок. Киеши горел влюбленностью, Хьюга задыхался в ее чадящем выхлопе. Он жаждал, когда это роковое падение скажется на игре, и можно будет вразумить или хотя бы ослабить влияние Ханамии, но теперь Киеши играл в баскетбол с неким упоительным воодушевлением, летая по площадке, отдавая себя без остатка, и покидал раздевалку сразу после душа. Правды, никто, кроме Хьюги не знал, но его постоянно бомбардировали намеками поделиться подробностями. Хьюга отмалчивался, и это рождало невероятные догадки, все дальше уходящие от реальности, что, впрочем, было весьма хорошо. Киеши ничего не замечал. Его одержимость была безграничной и полной, и однажды так же без остатка она была сметена. Это было малодушно – так радоваться, вирус Ханамии окончательно уничтожил огромную часть жизни его ближайшего друга, отсек его от команды, но возвратил Хьюге. Киеши больше не присутствовал на тренировках и не видел, как они продули Йосену в полуфинале. Он закрылся ото всех, и Хьюга единственный, кто умел проникать в пределы его уязвимости. Разговоры изменились – появились запретные темы, но Хьюга не возражал, исцеление требовало свою плату, по его мнению, весьма разумную, тем более все и так уже ощущали закат своей школьной спортивной карьеры. Дружба продолжалась, хотя пути разошлись: Киеши направился в Тодай, Хьюга – в Кэйо. И потом, они переступали через годы, неся трепетные друг к другу чувства, и Хьюга с умиротворением смотрел, как Киеши наконец обернули пеленой благоразумных, выверенных объятий, и с облегчением уступил право назидателя той, в чьих глазах Хьюга усмотрел отражение себя. Сам же он взял себе роль наблюдателя и миротворца и все последние годы упоенно следил, чтобы сохранялось равновесие в жизнях двух близких ему людей и не случалось прорех на вытканном полотне их отношений. Сердце Хьюги накапливалось тревогой. Киеши цедил пиво и рассматривал прозрачные темно-желтые бокальные внутренности, странно молчал, казался рассеянным. Неужели это все из-за отказа Мии? Хьюга спросил, и Киеши повел головой: - Она изменилась, - со вздохом сказал он, - все чаще ее когти царапают меня. Я думал, что обрел иммунитет, но у Мии получается уязвлять меня. Как будто я стал идти обратно, сминаться под ее силой. Хьюга обмяк – если дело только в этом… - Мия – камень, - ответил он. - Ты видишь его поверхность, ощущаешь его тяжесть, но чтобы заглянуть внутрь, тебе нужно его разбить. Однако тогда останется лишь его выбросить. Поэтому, Киеши, ты можешь полагаться лишь на свои глаза, видящие какой он, пальцы, нащупывающие шероховатости и впадины, и знания, дающие понимание, что скрыто в его недрах, - Киеши поднял на Хьюгу взгляд. – Ты не можешь ничего в нем изменить, но ты можешь направить его в нужную сторону. - Как раз это у меня не выходит, - раздраженно парировал Киеши. - Потому что ты смотришь на нее через свои желания. Ты стал видеть в ней семью, но не человека. Отдели ее от себя, загляни внутрь. Пытаешься ее загнать в себя, поэтому она сопротивляется. Чтобы раствориться в другом человеке, нужно этого желать. Ты можешь, она - нет, и никогда не возжелает. Это то, что тебе стоит понять. Хьюга перевел дыхание. Киеши молчал, возя большим пальцем по границе оставшегося пива. - Иногда, - наконец произнес он, - мне кажется, я младенец, безуспешно пытающийся вырасти. Каким бы ни было мое взросление, есть те, кто всегда старше и мудрее, чьи слова объяснят мои мысли и поступки, подхватят и не дадут упасть или сами ткнут в ошибки, чтобы я понял, где просчитался и больше на них не спотыкался. - Что это? – недоуменно спросил Хьюга. – Что ты пытаешься сказать? Что мы не даем тебе свободы? - Нет. У тебя и Мии все слаженно, все объяснено, кажется, еще до того, как случилось. Мои же действия верны, только когда совпадают с вашими. Я твой друг, Хьюга, так почему ты всегда выбираешь другую сторону? Хьюга оторопел. Киеши смотрел на него печально и благодушно. В этом взгляде Хьюга увидел сокрытое обвинение, и сразу накатила злость. - Потому что, - тяжело сказал он, - в тот единственный раз, когда ты поступил, как угодно было тебе самому, - ты потерял почти все, что у тебя было. Киеши вздрогнул. Бокал стукнул боком о столешницу, шипя потекло пиво. Хьюга чертыхнулся, вскочил и механически бросил стопку салфеток на край стола. Киеши не двинулся с места, не поднял стакан, не убрал колено, на которое полилась тонкая бесцветная струйка. Хьюга чертыхнулся во второй раз и замахал официантке. Не стоило поднимать эту тему, но прошло столько лет, Киеши давно очистился от скверны Макото Ханамии. Отчего же он сидит истуканом, отчего морщится, как от боли. - Эй, вытри брюки, - сказал Хьюга, протягивая поданные ему салфетки. Девушка рядом быстро собирала лужу белым полотенцем. Киеши отмахнулся и поднялся, вызывая у нее невольный выдох. - Я в уборную. Хьюга проводил его долгим взглядом и, поблагодарив официантку быстрым кивком, отказался от второго бокала и попросил счет. Он заплатил за обоих и вышел наружу. Киеши долго не было, а когда вышел, плечом к плечу в молчании пошли по улице, пока не достигли парка Китаномару. Парк плавал в дождливом трауре, и угрюмые шапки листвы казались раздобревшими от наполняющей их сырости, в ноздри затекал густой аромат травы. По сверкающим в свете фонарей дорожкам скользили два немых двойника, скрадывали и снова обнажали мертвую воду луж. И лишь шелестящее эхо шагов и тихое дыхание в унисон нарушали покой спеленатой влагой природы. Мысли, тоже вялые, тяжело думающиеся, будто распухшие, сочились подзабытыми образами, перемежали прошлое с настоящим, строились уместными сейчас фразами и тут же рассыпались, так и не получив звукового рождения. - Я не стану извиняться за свои слова, - откашлявшись, заговорил первым Хьюга. – Слишком много я видел тогда. Вытянув человека из агонии, трудно оставаться лишь другом. Можешь злиться, но я как будто теперь ответственен за тебя, Киеши, и за твою спокойную жизнь. - Теперь твоя забота нужна не только мне. Ты не можешь всегда смотреть на меня через эту призму, - откликнулся Киеши. – Да и отвечать за мои ошибки ты тоже не должен. - Может и не должен. Но я до сих пор корю себя. Надо было надавить сильнее, разорвать ваши отношения прежде, чем он сломал тебя. - Невозможно, - Киеши остановился, смотрел в сторону - как всегда, когда начинал говорить о Ханамии. – Мы бы никого не пустили. Я же сам отсек тебя. Каким бы хорошим другом ты ни был, тогда я выбрал его. Влечение поставил выше дружбы. Хьюга заскрежетал зубами: - Влечение? Он впустил в тебя свой яд и отравил им рассудок, это не влечение было, а болезнь, - он повысил голос. - Невозможно быть рядом с такими, как Ханамия, он усеян червоточинами, меня тошнит только от мысли, что он прикасался к тебе, Киеши. Сколько лет прошло, а я до сих пор вздрагиваю, стоит его вспомнить. Киеши ощутимо тряхнуло. Хьюга перевел дыхание и, поправив очки, поинтересовался, не холодно ли ему. Киеши покачал головой. - Странно, - с расстановкой проговорил он,- кажется, ты ненавидишь Ханамию даже больше, чем я. - Потому что я один его ненавижу, - хмыкнул Хьюга и на удивленный взгляд Киеши пояснил: - Боль, злость, отчаяние – я наблюдал все эти чувства у тебя, но по-настоящему возненавидеть ты так и не смог. Не думаю, что дело в Ханамии, скорее ты просто не умеешь этого делать, всегда пытаешься искать хорошее, оправдываешь, придумываешь причины. Ты привлек этим Ханамию, из-за этого он не смог удержаться, чтобы не осквернить тебя. И поэтому, Киеши, я его ненавижу - за себя и за тебя. Он двинулся вперед, и Киеши, скованный его словами, ступал следом. Их обогнал поздний бегун, отмеченный печатью весьма почтенных лет, сухонький и приземистый; с выдубленной солнцем кожей; в майке, шортах и ярко-оранжевых наушниках. Когда невесомый стук кроссовок исчез впереди, Хьюга продолжил: - Не ты один пострадал. Команда снова лишилась сильного игрока. И другом ты был не только мне. Может, тогда ты этого не замечал, но потеряли все. Баскетбол перестал быть веселым, но не из-за того, что ты не мог больше играть. Ты сдался. Впервые за все время. Это слишком сильно ударило по команде. Знаешь, после мы почти перестали выигрывать. Киеши скрипнул зубами, заговорил так, словно в горле застряло лезвие. - Знаю. Я подвел всех вас … - Они так не думали, - нетерпеливо отрезал Хьюга, умолчав, что для этого сам сделал все возможное. – Все жалели тебя, настоящей причины депрессии никто не знал. Баскетбол и мы были частью твоей жизни, просто Ханамия стал значить еще больше. Сейчас было легко об этом говорить, вулкан, в жерле которого когда-то он плавился, давно потух. Хьюга немного проиграл – время и сущность Ханамии все расставили, как и должно быть. Потом жизнь подарила его другу хорошего человека, с нужной расчетливостью и холодным рассудком, и за правильное существование Киеши можно было теперь не волноваться. - Тогда я нормально думать не мог. Ты же видел меня, даже твое каждодневное бешенство не помогало. Хьюга, - Киеши сглотнул, - может и поздно, но за то, что упрямо не бросал меня, - спасибо. - Ты уже благодарил, - хмыкнул тот, - и не раз. - Верно. И этот не последний. Хьюга незлобно ругнулся. Они шли все дальше вглубь парка без оглядки на повороты и завихрения тропинок. Жизнь осталась далеко позади, и всхлипывающая за желтыми пятнами фонарей темнота все чаще ложилась на отсыревшие плечи. За границей асфальта сегодня не пелись привычные для этого места колыбельные, под тяжелой взвесью тревожных снов парк терпеливо пережидал эту унылую ночь. Когда уперлись в черный тупичок с нагромождением разлапистых кустарников, кажущихся порождениями кошмаров, решили возвращаться. Обратно их сопровождало молчание. Над головами плыло облако с чередой давнишних событий и совершенно разных воспоминаний, объединенных невольно образом одного человека. Удержать голову свежей не удалось. Киеши, завладев диваном почти по всей длине, с небрежным жестяным хрустом вскрыл новую банку пива. С глотками все сильней разгонялась кровь и утекали силы, вскоре стало тяжело удерживать ломкий сверкающий бок. Киеши откинулся затылком на подлокотник, закатил глаза, отдаваясь покачиванию, словно в скользящей в штиль лодке. Его мысли перетекали от Мии к Хьюге, от него к Сейрин и бывшей команде. Хьюга избегал говорить о ней, хотя такая попытка защитить, быть другом, не спрашивать и не рассказывать – ему самому давалась непросто. Когда-то усеянный шипами он со временем растерял их все, и даже не заметил, что остались лишь пеньки. И все же в отличие от самого Киеши Хьюга, казалось, был закален с самого рождения. Сложный и прямолинейный, но честный и справедливый, он с достоинством выдержал удар, который Киеши поневоле нанес ему когда-то; не отвернулся и не надсмеялся. Вытянул из трясины жалости к себе, направил и шел все время рядом. Хьюга не признавал полумер и не искал в черном серые оттенки, как это делал сам Киеши. Возможно, поэтому ему всегда удавалось ступать твердо, - и тогда, будучи старшеклассником с бритвенным взглядом, и сейчас, вступив в пору взрослой молодости. Годами связь их оставалась незримой и прочной. Жизненные перекаты сгладились, смягчились, обрели спокойную обыкновенность, а нечастых разговоров хватало, чтобы ощущать поблизости взаимное движение, принимая дружбу как нечто естественное и бессрочное. Секретов они тоже не держали, и все же в этот раз Киеши промолчал об увиденном в больнице. Было ли это трусостью, желанием уберечь друга от лишних волнений или скромная надежда, что встреча больше не повториться, - но во время разговора не возникло и соблазна намекнуть. Воображение метнулось назад, сгустилось темнотой волос на пустых глазах, россыпью лиловых ссадин, сгорбленной позой в змеящихся вздутиях одеяла. Конечно, гротескный образ, нарисованный эмоциями, отличался от того, что в действительности наблюдал Киеши, - Ханамия был просто изможденным от пережитого человеком в совершенно обыденной больничной палате, и все же Киеши запомнил его совсем другим. Банка опустела, и Киеши присоединил ее к выстроенной на столике шеренге близнецов, сам же тяжело поднялся и нащупал телефон. Сутки он не разговаривал с Мией. Найдя ее имя, Киеши долго медлил, все не нажимая кнопку вызова. Хьюга просил его не быть ребенком и позвонить. «Ты обидел ее, бросив в ресторане», - заявил он при прощании у станции. Киеши воспротивился, но тот схватил его за рукав, прильнул ближе, твердо зашептал. «Разногласия решай словами, а не детскими выходками, - говорил он, - если ты хочешь быть с этой женщиной, не стоит с ней так глупо поступать. Подумай, с какими людьми она общается каждый день, и как по сравнению с ними выглядишь ты»… Он продолжал говорить, но Киеши перестал слушать. Мимо скользили люди, было шумно, и невдалеке голосила реклама. Уже было ясно, что он сделает шаг навстречу - Хьюга вытянул из него обещание, назначил срок, который вот-вот истечет. По ладоням вдруг пошла щекочущая волна, расцвел жизнью экран, Киеши уставился на имя. Мия звонила сама. - Эй, - сказала она вместо приветствия, - ты весьма медленный парень. Неужели я тебя, правда, так запугала? - Запугала? – откликнулся Киеши, разбавленные алкоголем мысли с трудом поддавались осмыслению, потом стиснул трубку. – Что он наговорил тебе? - Ну, ну, - успокаивающе засмеялась Мия, - у Хьюги своя игра. Не бери в голову его слова, но и тянуть с выполнением обещания не стоит. Вчера ты поступил весьма опрометчиво, оставив меня одну. За пудрой благодушного тона явная обида, ведь раньше никогда подобного не происходило, - Киеши не позволял себе столь вызывающую небрежность по отношению к близким людям. Ханамия поселил в голове сумятицу или сама Мия, а, может, долгая усталость метнула его против течения, где теперь истирались перекатывающиеся мысли, расплывались в бессилии, теряли значение, и втягивали все глубже и глубже в спасительное забытье. Голос, ворвавшийся в ухо, грубо разбил это мление, повлек обратно; надменный образ, словно маяк, вспыхнул перед глазами, отрезвляя, и Киеши поневоле возвратился в свет квартиры. - Киеши, эй, - верещала и грозилась Мия, - что молчишь? Ты ведь не уснул там, если уснул, прокляну тебя до седьмого колена. Эй?! - Я не уснул, - ответил, промаргиваясь, Киеши. – Прости, что оставил тебя одну. Сейчас и тогда. Теперь Мия взяла паузу. Киеши слышал тихое сопение на фоне отдаленно играющей музыки – мелодия, привычная для спальни Мии. Значит она уже в кровати, пахнет цветочными кремами, волосы, наверняка, влажные, небрежно заткнуты за уши, в неярком свете лоснится шелк пижамы. Сердце Киеши сжалось от тоски. Сколько уже он не касался ее. - Уже довольно поздно, - наконец откликнулась Мия, словно читая его мысли, - но если не собираешься спать, можешь приехать ко мне. Киеши тотчас сел. Стопа задела округлый жестяной бок, и банки одна за другой, свирепо вскрикнув, грянули об пол, в недовольстве бренча покатились. Киеши глазами быстро подсчитал их. Четыре. Не так уж много для него. Стало необыкновенно легко. Голова немного кружилась, но теперь не только от алкоголя, но и от предчувствия скорой встречи. Мия в своей далекой спальне молча ждала согласия, и Киеши наспех заверив, что уже выезжает, бросил телефон на стол. Потом – быстрый душ, нетерпеливое щелканье вешалок, перекрестные горькие волны туалетной воды, запоздало опустившиеся на поверхности в пустой гостиной, а чуть позднее, вне стен, – теплый воздух улицы и ледяной – такси, короткий пропускающий гудок домофона, ступени наверх и наконец сонная, нехотя открывающаяся дверь, а за ней – лицо, лишенное косметики и жесткости, улыбнувшееся с какой-то детской изящностью и зовущий лак черных глаз, привычно заместивших весь остальной мир.