Край солнца, угол неба

Вокруг со смехом пробегали старшеклассницы, боящиеся опоздать не меньше, чем замочить в отливающих обманчивой синевой лужах свои белоснежные гольфы, и все же они расцветали – эти пятнистые серые звездчатые пятна на туго обтянутых тонкой тканью девичьих икрах; множились к вящему негодованию учениц, отчего улица наполнялась недовольным стрекотом и ахами ужаса. По серебристому умытому асфальту переплетались многочисленные цепочки влажных следов. Лило всю ночь, и теперь в сырой духоте нарождавшегося дня стекался к разморенному школьному зданию бело-зеленый поток. Он дышал юностью и остатками снов, говорил на своем языке и уже с утра ждал вожделенного обеда. Тут и там его прорезывали чинные учителя; сразу заметные по степенному шагу и снулым плечам, несших на себе ответственность за сотни ветреных голов, они неуклюже взмахивали портфелями и лавировали меж луж и учеников, кивая то влево, то вправо на протяжно-хоровое "доброе утро, сенсей". Она тоже шла в толпе, неотличимая от себя в их прошлую встречу, будто и волосы, и костюм, и тонкую нить губ, и неизменно твердый взгляд скопировали из закатного кабинета, окаймили сонными лицами и томящимся в воздухе беспокойством города. Киеши стоял подле ворот, неприятно обласканный десятками удивленных глаз, обернутый в слои любопытства и несмелых догадок, кто он и кого здесь ждет. Его взгляд настиг через колышущиеся головы, скользнул по блестящей макушке и восковому лбу к непроницаемым, словно глухое черное стекло, глазам. Кимура-сан тоже увидела Киеши в слепяще-серой рубашке и темных брюках, с призраком виноватой улыбки и непонятным блеском в глазах. Она вынужденно направилась к нему, а внутри зашевелились, застучали желчными боками озлобленность и негодование. Подошла. Всколыхнулось осознание, что этот вор осунулся и поблек, а глаза у него, сцепленные за границей зрачков тонкой красной сетью, как у долго болеющего человека. И этой общей его изможденности совсем не пошел тот вдруг родившийся отблеск, словно по лицу мазнули кистью с лучащейся краской, и свежая, шелковая улыбка, которой обычно одаривают близкого, встреченного после долгой разлуки, человека. - И как вам, Киеши-сан, хватило наглости явиться передо мной? - сухо прошептала она, сжимая ремень сумки и поводя взглядом - мало ли кто из любопытствующих слышит ее. Но в шепоте размылась намеченная угроза, а Киеши не нашел ничего лучше, чем поклониться, отчего волна разговоров за спиной усилилась, обливая ладони холодным потом. - Прекратите, - возмущенно и с предательской мольбой зашипела Кимура-сан. - Не видите, на нас смотрят? Сплетен не оберемся. - Вижу, - Киеши перегнулся и, сунув руки в карманы, неожиданно приблизил лицо, обдавая терпким запахом. - Вам очень идет такое выражение, совершенно женское и, уж простите, совершенно нелепое, - Кимура-сан дернулась, слова ударили пощечиной. - Не злитесь, - как ни в чем не бывало продолжал Киеши, - Я не насмехаюсь. В ваше человеческое лицо смотреть гораздо приятнее, - она сжала зубы. Он стрельнул глазами вбок, и Кимура-сан тоже невольно покосилась: казалось, все голоса на этой улице собрались в один тихий рокочущий вал из перетолков. Положение - забавное для наглеца и бедствие для нее. - На нас, и правда, смотрят. А ваше лицо привлекает больше внимания, чем мое присутствие рядом. Зачем вы довели себя до такого? - Вы… как смеете, - процедила она Киеши в лицо, но усилием воли ослабила захват ремня и смела прилив гнева. – Это низко - так пользоваться ситуацией. - Вы не оставили мне выбора, Кимура-сан. В другом месте вы бы и слушать меня не стали. А мне, как бы вы не сжигали меня в своих мыслях, нужна ваша помощь. В ответ его полоснул неверящий взгляд. - Вы в своем уме? Просить о помощи после того, что сделали? - К сожалению, - Киеши развел руками и с благодушием пояснил: – Иногда мне еще кажется, что я мыслю здраво, но сегодня тот день, когда я точно повязан безрассудством. Она непонимающе сморщила лоб, Киеши казался пьяным, но спросить не успела - знакомый надтреснутый голос окликнул ее спину по имени. Пришлось повернуться и, непринужденно искажая улыбкой рот, сказать маленькому, ей по плечо, коллеге с блещущей на солнце, будто выглаженной, головой и морщинистыми наплывами под глазами, что все в порядке и она, Кимура-сан, вот-вот уже идет. В ответ сжался рот в плотный комок, на объяснение кивнули, но с сомнением. Киеши получил скользящий недоверчивый взгляд, сразу ее убедивший, что непременно будут вопросы, докучливые и придушенные советами блюсти репутацию школы. Протянулась бесконечная пауза, а потом толпа сместилась, всасывая в свое спешное течение плотную фигуру-кубышку, и понесла ее через широкую кирпичную пасть с железными скобами раздвинутых ворот. Кимура-сан снова обратилась к Киеши. - Чего вы хотите? У меня рабочий день вот-вот начнется. - Лишь малость, - ответил тот, и снова перед Кимурой-сан зарябила эта странность - лицо напротив казалось навощенным светом, глубинным, мимолетным, но в эти мгновения явственно кусающим ее своими атласными лучами. Кимура-сан нахмурилась, и тут просьба Киеши достигла ее ушей, заставляя вытянуться стрункой, глянуть испытующе, не шутит ли. - Адреса Хара Кадзуи и Ямазаки Хироши? - удивленно протянула она. - Зачем вам? Лица Киеши тут же коснулась тень. Он качнул головой и не ответил. Кимура-сан воспрянула духом: в ее вселенной прогремел маленький взрыв триумфа, потянувшийся волной ликования, присыпанный щепотью надежды. На безлюдном поле ее жизни тлел морок двух изумительных ночей с теплыми простынями, затекшей шеей от долгого лежания на чужой руке и тихой мелодией сдвоенного дыхания. На третью ночь она долго сидела на краю кровати, машинально проводя по холодной поверхности, не то пытаясь ее согреть, не то успокоить себя; ничего не выходило, только неприятно зачесались подушечки пальцев, и тогда она смела руку, встала, излив на ноги водопад мягкой ткани, никем не видимой, никому не нужной, лишь синие тени маленького жилища проводили гладкие волнующиеся изгибы по дороге на кухню, к шкафу, к залежавшейся бутылке вина. Последующие дни завернули жизнь в надежные серые лоскуты, и хотя мысли продолжали сыпать искрами проклятий и взываний к судьбе, безукоризненно выкованный механизм самосохранения уже начал неспешный процесс ее душевного исцеления. И надо же, стоило вернуться на свой твердый путь и извести все пустые надежды, как несколько просительных слов за миг смяли защиту, возвращая к исходной точке неразумных иллюзий. - Неужели и вы остались ни с чем? Хотела спросить язвительно, а вышло как-то жалостливо, словно ровняя их в общей неудаче. И Кимура-сан рассердилась, на себя и на него, снова распрямившего плечи, снова глядящего сверху вниз, снова улыбающегося с этим блаженным искрящим воодушевлением и пахнущим невозможным торжеством. - Увы, - сказал Киеши. – Миражи в руках не держаться. Я забрал его у вас, а от меня его забрала память. - Он вспомнил? – встрепенулась Кимура-сан. – Память к Ханамии-куну вернулась? Когда? Киеши неясно качнул головой. Взгляд его карих глаз был быстрым и унизительно понимающим. - Кимура-сан, вы не увидите больше вашего Ханамию, - донесся скраденный голос, - а тот, другой, вам и не подойдет. С этими словами в душе оборвалась и так стихаемая мелодия изначально приговоренной влюбленности, и на последних, самых рьяных аккордах сердце вконец вытолкнуло все надуманное, что заполняло его эти месяцы, возвращая себе былую серую изнанку. - Ясно, я поняла вас. Адресов не помню, - заторопилась Кимура-сан. - Дайте мне вашу почту, отправлю туда. Сегодня, нет, сейчас, как только дойду до кабинета. Она выудила телефон, всегда обретавшийся во внутреннем кармане сумки. Выжидающе глянула куда-то в область шеи кипенной на солнце и с одиноким холмом кадыка. Короткий переступающий звук школьного звонка совпал с первыми буквами, когда Киеши начал диктовать. Экран не справлялся с потоком света, излитым на его поверхность, бликовал, играл яркостью, почти не давая понять, правильно ли она записывает. Но и переспрашивать себе не позволила. - Кимура-сан, мне жаль. - Не стоит. Она сохранила адрес и, не глядя, бросила телефон обратно. И с этим ее жестом выдохлась их встреча, в последние свои секунды еще успевшая донести кроткие слова благодарности все тому же строгому затылку и выпорхнувшей из-за дымчатого воротника, кивнувшей на прощание родинке. Киеши проследил, как эта маленькая идеальная в своей суровости женщина быстро простучала точечную линию сквозь узорную площадь, как запечатал ее в себе тяжелый стеклянный вход, а потом снова открылся, сжалившись над запыхавшимися опоздавшими учениками. Потянулась улица, Киеши шел, на секунды примеряя свой старый гакуран и снова поднимаясь на крышу Сейрин. В ушах загремел собственный голос, более гладкий, чем сейчас, выкрикнув слова, оставшиеся мечтой, а последние годы и вовсе забытые. Время чудес и королей, слез, парений и выхолощенных граней давно прошло, оставив впечатляющий след в душе и вечное клеймо на сердце каждого, кто всплывал сейчас пред глазами. В уголках глаз щипнуло, горячий ком заклокотал в горле, Киеши остановился, моргнул несколько раз – нельзя сожалеть, нельзя возвращаться, довольно только помнить. Они оставили хорошее прошлое, такое, что всегда будет высекать искры, от которого кровь будет гореть так же, как горела когда-то. В кармане пискнуло входящее письмо, Киеши улыбнулся, отметился конец очередной вехи в новом течении его будущего. В этой части Токио Киеши не бывал. Отпустив таксиста на перекрестке, он свернул в лабиринт узких темных улиц спального района в Нэриме и, сверяясь с путеводителем на телефоне, прошагал несколько узких, втекающих один в другой проулков; запахи и длинные черные провалы из-за мертвых фонарей напоминали блуждание по сточным трубам. Окна изредка отпечатывали на асфальте полупрозрачные желтые лужи света, еще более чернившие ночь за своими границами, поэтому когда закончилось это слепое путешествие, Киеши не сдержал облегченного вздоха. Заблаговременно забитый в память телефона номер так и венчал список, Киеши позвонил. - Слушаю, - ответил в трубке низкий мужской голос. - Ямазаки Хироши? - Кто говорит? Киеши назвался, но в трубке молчали. Тогда Киеши начал было объяснять, кто он, но Ямазаки грубо прервал его: - Зачем звонишь? - Я около твоего дома. Ямазаки чертыхнулся и, сказав в сторону что-то неразборчивое, отключился. Киеши ждал, подперев спиной прохладную щербатую стену, с любопытством оглядывая темный вход напротив, ближайшие минуты покажут, правдиво ли предположение. В какой-то миг тишина сглотнула все звуки, даже самые мелкие, и Киеши показалось, что он провалился в черный колодец, со дна которого смотрит на далекий тусклый свет вдали. Тут в глухом ритме запела лестница, и чернильная тьма над ней родила Ямазаки. Не было нужды вглядываться, ища подтверждения, кто нетерпеливо подходит к Киеши. Ночь съела детали и краски, но фигура и походка остались теми же, Киеши шагнул вперед – он нашел свою путеводную нить. - Киеши Теппей, - скривился Ямазаки. - Предполагал, что ты явишься, да только не так скоро. - Рад, что моя догадка оказалась верной, - поприветствовал его Киеши. - Наконец ложь Ханамии хоть кого-то обошла стороной. Ямазаки вскинулся. - Ложь? – повторил он и сплюнул. - Ублюдок, скажешь еще хоть слово об этом, изобью тебя до полусмерти. - Остынь, - примирительно сказал Киеши, поднимая ладони. – Я искал тебя по делу. - Да уж, догадываюсь. Ямазаки пошел вперед, обдавая Киеши запахами терпкого одеколона и еды и через несколько шагов обернулся: - Чего застыл? Посреди улицы хочешь обсуждать свое дело? Киеши двинулся вслед. Далеко идти не пришлось - три пролета меж домами, и они вышли на крошечную детскую площадку: двойные качели, пластиковое чудовище неясного цвета с горками и лесенкой, вертушка. Здесь было видно, фонари стояли далековато, но света хватало. Киеши с интересом оглядел Ямазаки. В нем продолжало оставаться нечто акулье: и в хищно вздернутых уголках длинных глаз, и в злой линии губ, и в грубости черт, правда, теперь сглаженных, не таких нарочитых. - Ну так, - нетерпеливо сказал тот, доставая мятую пачку сигарет и вытаскивая зубами одну. – Говори, чего надо. - Где сейчас Ханамия? Тренькнула зажигалка. Смешок Ямазаки смазался в шелесте прикуриваемой сигареты, и все же сквозь неплотный сумрак было видно, как тот улыбается. Иронично и зло. - Где ему и положено быть. В психушке. Киеши застыл было, но тут же обмяк. В тоне, которым были произнесены слова, не было отчаяния или настоящей злобы, Ямазаки шутил. - Ложь, - твердо сказал он. Ямазаки хмыкнул, почесал висок рукой с зажатой между пальцами сигаретой. - Так чувствителен стал к правде? – ухмыльнулся он, но под каменным взглядом сдался: - Не знаю я, где он. Как от тебя вернулся зализывать раны, с тех пор и не виделись. - Это было больше месяца назад. - Ты его трахаешь, вот сам и следи, - ощетинился Ямазаки. - Чего от меня надо? - Я его не трахаю. - Сука ты, Киеши Теппей, - вдруг сказал Ямазаки, сминая недокуренную сигарету и тут же доставая новую. Покрутил между пальцами и грустно сказал: – Оставь его. Хватит. Вы и так достаточно уже натворили, то дерьмо, в которое себя загнали, вам обоим еще разгребать и разгребать. - Мне надо его увидеть, - требовательно сказал Киеши. - Раз не знаешь, где он, подумай, где он может быть. У него есть семья? Ямазаки поперхнулся и с неожиданным удивлением воззрился на Киеши. - Ты… до какой же степени ты его не знаешь, - проговорил он. Потом как-то сжался лицом, сокрушенно забормотал: - Столько лет, столько времени, нервов, отказов, и все из-за кого... Его голова мелко затряслась, будто ссыпая терзающие ее мысли, подмигнул раскаленный глаз сигареты, дугой полетевший в сторону, в толстые валики травы. - Ненавижу тебя. – Ямазаки быстро шагнул к Киеши, остановился, почти его касаясь, свирепо, глотая слова, заговорил: – Из-за тебя, толстолобого ублюдка, мне пришлось избить его. Ты когда-нибудь избивал своего друга, а? Разбивал ему лицо? Бил так, чтобы кровоподтеки по всему телу? Или, может, разбивал бутылкой ему голову? Осколки стекла и кровь повсюду, а звук до сих пор в голове стоит. Это я сделал с Ханамией. Просто потому что он попросил, а друзья обязаны помогать. Чтобы все было по-настоящему. Чтобы в больнице поверили. Я бил и бил. Ему не нравился результат, и я бил снова, пока живого места не стало. А меня потом сутки тошнило. Но делать было нечего, потому что, если бы этого не сделал я, он отправился бы куда-нибудь в Роппонги, и кто знает, что бы там с ним сотворили местные ухари. Ямазаки так же стремительно отступил, снова зашарил по карманам. Когда прикуривал, стало заметно, как дрожат у него руки. Из Киеши словно выжали воздух. Перед глазами снова предстал Ханамия, еще тот, страшный, больничный, в ссадинах и кровоподтеках. В голове почернело от осознания, как Ханамия их получал. Не в силах стоять прямо, Киеши неловко попятился, пока оперся спиной на шершавый ствол. - Поделись. Ямазаки глянул исподлобья, но протянул пачку и зажигалку. Киеши вдохнул слишком крепкий для него дым. Заледеневшие пальцы не чувствовали сигареты. - Ямазаки, - едва слышно пробормотал Киеши, - зачем все это? - Ты - тупой? Правда, не понимаешь? Тот замотал головой. Теперь Ханамия казался еще более непостижимым, безумным. Киеши поднял на Ямазаки взгляд, неуверенно спросил: - Он так хотел спасти меня от брака, что позволил другу разбить бутылку о свою голову? Ямазаки сплюнул и коротким молниеносным ударом врезал Киеши под дых. - Я предупреждал тебя, - бесстрастно сказал он, наблюдая, как Киеши, согнувшись пополам, хватает судорожно воздух. - Яма…заки, ты… - Киеши закашлялся, от боли растекалось тусклое пространство перед глазами. Вот шевельнулись два вытянутых темных пятна. - Всегда удивлялся, что он в тебе нашел? Ямазаки нагнулся, поднимая сигарету. Подул на нее и протянул обратно Киеши. Тот взял. - Он по тебе восемь лет сох. Как со школы выпустились. Все не мог забыть. В одиночестве страдал. Верил, что мы не замечаем. Только знаешь, Киеши, такое скрыть трудно. Так что мы все равно замечали, хоть он и старался изо всех сил. Мы тоже не думали, что его одержимость настолько затянется, и уж точно не могли предугадать, что он решится на такое. Знаешь, у нас у всех давно своя жизнь, не всегда было до Ханамии, иначе мы бы постарались… - Ямазаки запнулся, потом едко рассмеялся. – Дерьмо, как будто возможно остановить Ханамию, когда он что-то решит. Киеши гладил ноющий живот. Язык рвала непривычная горечь. - Он знал мою невесту. - Знал, - согласился Ямазаки, - он все про тебя знал, никогда не полностью не выпускал из поля зрения. И с ней стал работать из-за тебя. Вот только не для того, чтобы разрушить твой брак, - вдруг насмешливо заметил он. – Надо же такое ляпнуть, Киеши, хорошо что сам Ханамия этого не слышит. Обладать таким умом и не замечать очевидного. - О чем ты? - О том, что ты его ошибка длиной в годы. Я всегда думал, что дело в нем, но это не так, знаешь, Ханамии можно было позавидовать, кабы рядом был не ты. - Ну, спасибо, - хмыкнул Киеши и вдруг серьезно сказал: - Не знаю, что Ханамия говорил тебе о нас, но ошибку совершил он. Если бы на матче он не отдал тот приказ, что разрушил все, что у нас было… - Это у тебя было все, - грубо оборвал его Ямазаки. - А у него был только ты. Даже нас тогда не было. И баскетбола не было. Тренировок не было. Потому что его глаза видели только тебя. Уши слушали только тебя. Рот говорил только о тебе, уроде. Вот черт, как вспомню то дрянное время, аж блевать тянет. Киеши виновато улыбнулся. Хьюга наверняка сказал бы то же самое о Ханамии. - Но с ногой твоей нехорошо тогда получилось, - признал Ямазаки. - Только Ханамия не причем был. Хару тогда случайно на тебя упал. Сам потерял равновесие, зацепившись одной ногой за другую. Вечно из-за своих волос ничего не видел. Киеши вынул изо рта сигарету и, покачнувшись, закрыл глаза. - Случайно… – едва шевеля губами повторил он и спросил: - Почему не объяснили? - Ты ж в больнице был, - пожал плечами Ямазаки. – А потом Ханамия сказал, что разберется. Сунув руки в карманы, он пнул основание качели. Раз. Два. Потом посмотрел в застывшие глаза Киеши и виновато добавил: - Сейчас поздно, наверное, но за это ты нас прости. Киеши поднялся, бросил окурок и сильно потер ладонями лицо. - Разберется… Вдруг он текучим движением бросил вперед руку и вырвал сигарету изо рта Ямазки. В следующий миг тряхнул его за грудки и ввернул его на то место, где сам только что стоял, ощутимо шмякнув о дерево. Зло прорычал: - Думаешь, я проглочу то дерьмо, что ты пытаешься мне скормить? - Отпусти… Ямазаки ударил по запястью Киеши, но тот даже не поморщился. - Значит, Ханамия сказал, а вы и рады? Какие вы все, оказывается, …хорошие. - Что ты… - Поддерживали друга? Переживали за него? – Киеши грубо стиснул ткань и приподнял Ямазаки так, что их лица оказались близко-близко: - Поразительная забота, Ямазаки. Ханамия разобрался, и вы снова получили и его, и баскетбол, и тренировки. - Ты... – глаза Ямазаки блеснули, – на что намекаешь… Киеши фыркнул ему в лицо: - Известно, на что. Способ ваш оказался действенным да слишком дорогим. Знаешь ведь, кто за это заплатил? И до сих пор платит. - Тебе ли судить нас? – выплюнул Ямазаки. - Отшвырнул его, как только перестал быть удобным. Как же ты бесил своим чистоплюйством. Конечно: защитник, друг с большим сердцем – таким, и правда, можно гордиться, только почему-то на Ханамию этого сердца не хватило, - Ямазаки вздернул подбородок. - Знаешь что, ты защищал свое, а мы защитили свое. Киеши отпустил его, сделал шаг назад. - И что, - глухо спросил он, - удалась она, ваша защита? - Не удалась, - признал Ямазаки, глядя в сторону и поправляя одежду, - но на нас вину не надо вешать. Не из-за нас вы порвали, а из-за себя, потому что делить постель это одно, а делиться жизнью - другое. И ты, и он так и остались по разные стороны, а случившееся просто растащило вас еще больше. Ямазаки похлопал по карману, но больше курить не стал. Покачался на пятках, глядя на Киеши исподлобья. Тот встретил взгляд. - Мне надо его увидеть, - твердо сказал Киеши, - теперь еще больше надо. - Киеши, - вздохнул Ямазаки, – Ханамия, конечно, сволочь, но он не заслуживает такого дерьма. У тебя свое представление о правильности, у него свое. Согласиться с ним не всегда легко, да и мотивы его часто непонятны, но каждый из нас ему верил, и, знаешь, мы никогда не прогадывали. Так что ты сначала в себе разберись, а потом уже бросайся на поиски. Сомневаюсь, что он выдержит очередной раунд с тобой. Ямазаки вложил руки в карманы и шагнул прочь. За спиной раздался оклик: - Я буду благодарен. - Да, будешь, - сказал Ямазаки, поворачиваясь. - Ладно, мне пора, дочурки заждались, наверное. - У тебя есть дети? Ямазаки хмыкнул: - Я нормальный мужик, Киеши, у меня жена и двое детей. И они, кстати, обожают дядю Ханамию. Через полминуты черная расселина меж близстоящих домов поглотила его, а еще через три дня Ямазаки позвонил сам. Впереди ритмично защелкало, и машина свернула влево, на обочину широкого перекрестка в Удагавачо. Здесь все цвело пестрыми огнями: улица тонула в электрическом свете, пульсировали неоном лоскуты рекламных щитов; приглушенный шум оживленного района стегал окна, а стоило открыть дверцу машины, забился внутрь, облепил водителя и самого Киеши, отсчитывающего плату за проезд. Сибуя приняла его в свои объятия, словно дорого гостя; предлагая поесть, выпить, купить, развлечься, но Киеши, не замечая этих заманчивых даров, шел вдоль улицы, а потом свернул вправо, в узенький проулок, донельзя забитый автоматами с напитками и угасшими на ночь ресторанчиками и магазинами. Клуб, в котором обретался Ханамия, располагался в длинном, сложно скроенном кирпичном здании, что напоминало нос корабля, и казалось чужаком в компании плечистых светлых кубов зданий вокруг, а своим арочным входом с коваными воротами относило мысль во времена западного рыцарства. Киеши пошел вдоль. Вход нашелся в двухэтажной пристройке с лестницей, которую облепила молодежь, вычищающая забитые дымом и музыкой головы. В воздухе плыли запахи алкоголя, рвоты и духов. Киеши поднялся по грязноватым ступеням к темной двери с эмблемой клуба и вошел внутрь. Его накрыло рубиновое безумие: мозаика янтарных стен, захлебывающихся в лавине искр, алые полотна, духота и тела, за которыми бушевало звуковое бесчинство; оно объяло, всосало, потянуло за собой. Киеши, в миг оглушенный, следовал в этой беснующейся волне, пока наконец его, измочаленного и ослепшего, не выплюнуло около барной стойки в одном из круглых залов. Здесь было потише. Приходя в себя, Киеши подождал, пока освободится место, а потом присел на длинноногий деревянный стул, но не успел еще ничего заказать, как к нему подошли. Она поздоровалась, завладевая вниманием. Киеши выхватил взглядом скуластое лицо: раскосость глаз подчеркнута крутыми стрелками, пунцовеют губы. Тонкая белая рука метнулась вперед; девушка оперлась локтем на стойку, заводя кисть под голову, красновато-рыжие кудри хлынули на предплечье; ласкающий взгляд растекся по телу Киеши. Платье, тонкое и переливчатое, обтянуло ее второй кожей; длина беззастенчиво намекала на щедрость обладательницы. Киеши заказал виски себе, девушка выбрала неразбавленный джин. Потом нырнула пальцами в крошечную сумочку, вытянула сигаретку. Официант привычным движением поднес зажигалку. Пыхнул огонек. Глубоко затянувшись, девушка хитро глянула Киеши в глаза, потом наклонилась, обдавая сладким запахом духов и сигарет. Грудь в разрезе платья колыхнулась, приблизилась, – дрогни рука, прикосновения не избежать. Им придвинули стаканы на пошлых алых кругах-подставках. Киеши поболтал свой, понюхал. - Не бойся, - насмешливо сказала незнакомка, - здесь таким не балуются. Кампай. Она опрокинула в себя сразу половину, Киеши лишь пригубил. Виски обожгло рот, потекло по гортани, и правда, весьма хорошее. Второй глоток, более явственный, он сделал без опаски. Она следила. - Похоже, ты сюда забрел не ради выпивки. Собеседница не заботилась о вежливости, используя в разговоре неформальный стиль. Впрочем, для этих застенков он подходил более всего. - Не ради, - согласился Киеши. Она допила. Пустой стакан рассек воздух. Ей тут же повторили. Киеши расплатился. - Людей влечет это место, - сказала девушка, небрежно полоща фитильком с атласной лентой дыма и глядя вперед, чтобы Киеши мог любоваться ее профилем, - овцы встречают здесь волков, львы наслаждаются антилопами; чего бы ты ни желал: своего усмирения или чужого послушания; кого бы ни искал: хищника или агнца, - в нашем бестиарии ты найдешь, - она оглядела Киеши и многозначительно добавила: - Или найдут тебя. Киеши хмыкнул: - Значит, на сегодня твоя добыча – я? Она не стала безобразить себя скромностью и лживой чистотой. Кивнула: - Если захочешь. - Боюсь, тебя опередили, - вздохнул Киеши, допивая виски и отставляя стакан, в порыве вдохновения объяснил: – У меня уже есть зверь, который так давно всадил в меня клыки, что они уже срослись с моей плотью. - Жаль, - ее улыбка не скрывала разочарования. - Значит, ты не такой невинный, как выглядишь. Придется искать новую жертву для заклания. Девушка осушила стакан и повернулась, чтобы уйти. Киеши схватил ее за плечо. - Постой, помоги мне найти его. Она сначала не поняла. Потом удивленно спросила: - Твой зверь сбежал от тебя? - Он где-то здесь. Киеши наклонился к самому ее уху, сразу касаясь и волос, и руки, и теплого бедра, описал Ханамию. - Он? – иронично взлетели брови. Девушка посмотрела на Киеши каким-то обновленным взором. Но тут же оглянулась и схватила за плечо проходящую мимо худенькую, угловатую девчушку-панка с фигурно выбритыми висками и щеточкой белоснежных волос на макушке и, наклонившись к уху, что-то сказала. Та скосила на Киеши испещренные красными нитями глаза, коротко ответила. Собеседница обернулась: - Иди, она проводит. Киеши с сомнением оглядел ее. Девушка топталась на месте: призрачный взгляд; скуластое востроносое личико с россыпью сережек, занемелое скукой и равнодушием; плотное кольцо лохматого воротничка-колье из светлого меха, сбегающий на живот водопад тонких цепочек; лаковый комбинезон. Она вдруг круто повернулась и тотчас исчезла меж колышущихся спин. Киеши бросился за ней. Гибкая спинка мелькала впереди: девчушка, не оглядываясь, лихо ныряла под руки и проворно скользила прочь. Киеши врезался в толпу, вежливо теснил ее, а когда почти потерял знакомую фигурку из виду, уже не сдерживая силы, прокладывал себе путь сквозь стиснутые тела. Белый хохолок мелькнул около стены и Киеши рванул туда. Она ждала - все с тем же угрюмым лицом оперлась о стену рядом с плотной алой занавесью и исчезла за ней, едва увидев задыхающегося Киеши. Он отдернул ткань, и в глаза ударило чернотой, но стоило сделать шаг, и она смылась, являя ступени короткой лестницы. Квадрат пола впереди испускал ровный красный свет, обагряя темные стены. Перед лицом Киеши вдруг мелькнули острые лопатки с набитыми часовыми стрелками: девушка прыгнула в размытую алую пустоту и в следующий миг исчезла в боковой стене. Киеши сбежал вниз, за ней, сквозь проем, завешанный черными лентами, и с маху врезался с хрупкое тело - она ждала сразу за входом. Их понесло вперед, Киеши вцепился в костлявые плечи. Девушка шатнулась вперед, освобождаясь от хватки, и, вывернув шею, посмотрела на Киеши снизу вверх. Красногубый рот приоткрылся: она ощерилась, являя мелкие, словно у грызуна, зубки. Они застыли – онемевший от неожиданности Киеши и его странный проводник. В следующий миг девушка вновь помчалась вперед. Киеши, ускоряя шаг, двинулся следом. Его вели по узкому коридору, который гнулся лабиринтом прямых углов, ветвился сумрачными нишами тупичков; тонкие двери, густо обклеенные плакатами и фотографиями в несколько слоев, беспорядочными рядами изрезали неровные пятнистые стены. Поверху тянулись гирлянды круглых светильников, испускавших густой алый свет, чье тусклое свечение смывало другие краски, и любой, кто попадал в его объятия, тоже начинал казаться безликой красной тенью. Дверь, перед которой они остановились, была одной из множества себе подобных. Ткнув в нее пальцем и скупо кивнув, девушка стремительно обогнула Киеши и, не дожидаясь благодарности, исчезла в очередном хитросплетении коридора. Киеши выдохнул и открыл дверь. Крошечная рубиновая комната без углов втиснула в себя три круглых дивана, меж ними - заваленный бутылками, стаканами полными окурков и трескучими лентами презервативов низкий столик. Пол терялся в сизом дыму, таком плотном и сладком, что Киеши едва смог вдохнуть. Голова закружилась после первого же вдоха. Все диваны были заняты: на них полулежали плотно сплетенные меж собой пары, так что сразу не различить, какого они были пола. Ханамия лежал справа, пристроив голову на коленях нависающей над ним девушки. Обнаженные до пояса, с рассеянными улыбками они раскуривали одну сигарету, поочередно выпуская дым друг другу в лицо. Вот девушка сильно затянулась и опустила голову ниже, скрывая лицо Ханамии завесой черных волос. Его кадык задвигался, когда Ханамия обхватив рукой голову девушки, притянул к себе еще ближе. Ее же свободная рука потянулась к его запрокинутой шее; пальцы провели по кадыку; затем ниже, по усыпанной темнеющими неровными пятнами коже, к соскам; прищипнув ореолы, пальцы спустились к расстегнутой ширинке джинсов и нырнули под ткань. Ханамия вильнул бедрами, приподнял их; мелко-мелко задвигал в такт ласкающей руке. - Хочешь так же? Киеши обвили за талию, сзади прижалось мягкое, горячее. Киеши вздрогнул: - Нет. Он расцепил твердые запястья, отвел их от себя. Раздался смех, девушка вынырнула из-под локтя. В светлой прозрачной тунике, оставляющей спину открытой, она прошла вперед и вытащила одну из сигаретной россыпи. На спине ее изогнулся сине-зеленый дракон. Киеши видел его оскаленную пасть, плети усов, гибкое змеиное тело, остальное пряталось за плечом. Дракон был слеп. Его обладательница повернулась, и оказалось, что раздвоенный острый хвост оплел ключицы. - Так что? Киеши посмотрел ей в лицо: не девушка, молодая женщина, с густо подведенными черным глазами и пурпуром на губах; под тонкой ячеистой тканью полушария с острыми сосками; на лобке еще одна татуировка тянулась вниз по бедру и терялась на его внутренней стороне. Киеши не мог разглядеть, что изображено там. Женщина наклонила голову, изогнула губы в понимающей улыбке. - Дать рассмотреть? Справа застонали, и Киеши заморгал, приходя в себя. Он помотал головой, и перевел взгляд на извивающегося Ханамию. - Так ты к ней? Хмыкнув, женщина обогнула столик и опустилась на диван рядом с изогнувшейся над Ханамией девушкой - Фукуро, - пихнула ее в плечо, - хватит его мучить, к тебе гость. Девушка оторвалась от Ханамии и вытащила руку из-под джинсов. Киеши облегченно выдохнул. - Ты кто? Ее голос оказался хриплым и вялым; глаза большие, сонные, немного выпуклые, с тонкими разлетами складок под нижними веками и мягкими фиолетовыми полукружиями блекло смерили его; на вытянутом лице с цепким подбородком медленно проявлялась заинтересованность. Девушка щелчком сбросила окурок на пол, потянулась, отпихивая голову Ханамии с коленей. - Разве это важно? - усмехнулась хозяйка дракона. – Раз пришел, значит, знает, во что тут играют. Раз к тебе, значит, любит странные игры. Но та, что назвали Фукуро, продолжила буровить Киеши недоверчивым взглядом. - Не похож он на любителя таких игр. Ты точно ко мне, здоровяк? - Нет, - раздался голос Ханамии, - он ко мне. Ханамия сел, подогнув под себя ногу. Глаза прятались за спутанными волосами; ключицы остро натянули кожу, плечи, запястья, живот покрывали россыпи отметин, в которых Киеши с ужасом узнал следы зубов и нити царапин. Ханамия взял со стола новую сигарету и, прикурив, уставился на Киеши. Рот дрогнул в недоброй улыбке. - Киеши Теппей. Что, у твоего счастья сегодня перерыв? - Я за тобой. Ханамия замер, не донеся сигарету до рта. Потом иронично изогнул бровь. - Мне и тут неплохо. На твоей святой горе таким как я не место, а здесь, - Ханамия затянулся, - не место тебе. Киеши закрыл и открыл заслезившиеся глаза. Дым проникал в легкие, вымывал из них кислород. От него и от чудовищного вида Ханамии Киеши начинало шатать. - Свою святость я потерял, - медленно проговорил он. - Поразительная злопамятность, - понимающе сказал Ханамия. – Я знал, что она не простит. Ханамия склонил на бок голову, выпустил струю дыма. За их разговором с интересом наблюдали. - Я разорвал отношения с Мией. Выражение глаз Ханамии неуловимо изменилось, но в голосе звучала все та же ирония. - Зря, - сказал Ханамия, откидываясь на спинку дивана. – Вы так чудесно не подходите друг другу, что оба только проиграете от разрыва. Ты страдал от ее силы, она от твоей слабости – вы могли бы прожить долгую, мучительно прекрасную жизнь… - Ханамия, хватит, - жестко ответил Киеши. – Посмотри на себя, не тебе сейчас говорить о мучениях. Ханамия подчеркнуто тщательно оглядел себя, крутя перед глазами запястьем, провел указательным пальцем по следам на животе. Рядом усмехнулась Фукуро. - Что-то ты совсем обленилась, - заметил Ханамия. – С каких пор щадить меня решила? - С тобой не интересно, Мако, - ответила та. – Нет нужного отклика. Ты отдаешься головой, а не сердцем. - Ну, свое-то ты все равно брала. Девушка хищно улыбнулась, провела рукой по шее Ханамии; подушечки пальцев слегка сдавили горло. - Брала. - Видишь, - косясь на Киеши, сдавленно сказал Ханамия, захваченный капканом цепкой ладони, - не мешай мне тонуть. - Хватит, поговорим в другом месте, - Киеши сделал шаг вперед. И в сторону Фукуро: – Убери руку. Та непроницаемым тусклым взглядом смотрела на Киеши, в глубине птичьих глаз таилась угроза. Она не боялась: это были ее владения, ее правила, ее мужчина. Она медленно высунула рассеченный язык, повела по верхней губе. Пальцы надавили сильнее – Ханамия засучил ногами. Киеши сжал кулаки. Новый шаг. - Фу-чан, не стоит оно этого, - холеная рука обвила локоток, обладательница дракона вклинилась, разбила напряжение. Фукуро перевела взгляд, снова облизнула губу. В следующее мгновение она расцепила пальцы. Ханамия, морщась, откинулся, помассировал шею. На коже наливались багрянцем полукружия от ногтей. - Тогда сегодня будешь вместо него, - сказала Фукуро и неожиданно ловко выпорхнула из глубины дивана. – Идем, - девушка протянула руку татуированной. – Хочу сейчас до дна выпить твой яд. - Мамуши, - сказал Ханамия, - Фу-чан сегодня наточила чересчур острые когти. Тебе одной не насытить ее. - У тебя сейчас другая забота, Мако-кун, - отозвалась та. - За нас не переживай. У меня есть чем полакомить такую жадную птицу. А ты, как разберешься, так и присоединяйся. Она плавно поднялась, гладко провела по бокам и, нарочито не замечая протянутой руки, приобняла Фукуро за плечи. Ханамия проводил их горестным взглядом. Потом смял истлевшую сигарету и, отбросив ее, потянулся к другой сигаретной горке - маленькой и полностью серой. Киеши перехватил его руку, под ладонью сквозь тонкую кожу надрывалось чужое сердце. - Достаточно. Ханамия лениво улыбнулся. Выпростал руку из захвата. - Будешь продолжать портить мне удовольствие? Не понял еще? Игра с тобой закончилась. Победителей нет. Я получил презрение, ты – попранные мечты. Наслаждайся, как наслаждаюсь я. Ты получил то, о чем всегда мечтал, – отсвет жизни, от которого меня тошнит. - Чушь. - Не веришь? Ханамия вновь потянулся к сигаретам. - Видел бы ты свои глаза – тоже бы не поверил. Киеши рванул его на себя, зажав до боли запястья; плеснули на лицо волосы. Ханамия вдруг оказался очень близко, удивленно взирал серыми мутными глазами. На шее расцветали пятна синяков. С дивана невнятно зароптали. - Мне больно, - спокойно сказал Ханамия. - Разве не этого ты сейчас желаешь? Киеши обхватил его и, дернув хлипкую дверь так, что едва не выдрал из петель, потащил по коридору. Он шел наугад, петляя по червонным закоулкам и крепко удерживая липкое от пота предплечье; повороты мелькали один за другим. Из-за дыма, которым он надышался в комнате, слабели колени, глаза видели размытыми всплесками; в горле тошнило. Киеши остановился, посмотрел на Ханамию. Тот выглядел не лучше: дрожал и дышал рвано и шумно, рука зажимала живот – Ханамию тоже едва не выворачивало. Им был нужен воздух. Киеши прислонил Ханамию к стене, сорвал с себя ветровку, заставил влезть в нее руками. Молнию заело. Тогда Киеши бросил полы, выпростал кисть из чересчур длинных рукавов и, крепко обхватив ее, снова двинулся вперед - в очередной поворот. Ханамия вдруг остановился. Не пытаясь освободить руку, он привалился к стене и сполз на пол, потянув за собой Киеши. Тот разжал кисть. - Ханамия… - Надо было… направо… - прохрипел Ханамия, и его вырвало. Киеши ждал, пока того отпустит. Когда он наконец вытер рот, Киеши посмотрел на пол: тошнило желчью. - Руку, - сказал Киеши и протянул раскрытую ладонь, но Ханамия остался недвижим. Его усталые, потухшие глаза заволокло хмарью, рот мучительно скривился. - Ты что, правда, никогда не сдаешься? – невнятно прошамкал Ханамия. - Иногда сдаюсь ненадолго, - жестко сказал Киеши и повторил: - Руку. Ханамия смотрел снизу вверх, и в зрачках его не было отражения. - Я не выдержу, Киеши, - жалобно прошептал он и поднял запястье вверх. Киеши промолчал. Помог встать, подставил шею. Ханамия послушно забросил руку. Дальше вел он: Киеши без колебаний сворачивая то влево, то вправо, пока перед ними не оказался знакомый проход из черных лент. Киеши с облегчением выдохнул и посмотрел вниз: Ханамия жался виском к его плечу так, что был виден лоб в испарине и волосах и кончик носа. Внутри - словно распрямилась долго сдерживаемая пружина – что-то лопнуло, и по телу растеклась горячая эйфория. Киеши крепче стиснул худое запястье – он почти закончил. Около клуба не могли продышаться, а потом Ханамию снова стошнило. Долго ловили такси: никто не останавливался. Пугал Ханамия, а может, пугали оба – вид обоих не внушал доверия. Наконец их подобрали, таксист, – пожилой окинавец, – вовсе не устрашился, он возил и не таких пассажиров – эти места в Сибуе были весьма хлебными. Небрежно крутил пальцем руль и вытягивал шею, хитро подмигивая в зеркало, вспоминал свою лихую молодость; слова и словечки, которые Киеши не мог разобрать, лились, забивая салон, убаюкивали Ханамию; клокочущий смех расшвыривал их в стороны, и Ханамия дергал головой, чтобы тут же снова припасть к Киеши. Потом водитель долго потрошил бумажник в поисках сдачи, бормоча себе под нос, пока Киеши вежливо попросил не беспокоиться. Он выволок сонного Ханамию из салона, взвалил на плечи, не чувствуя веса, и потащил домой. В коридоре, не зажигая света, Киеши опер Ханамию о стену и проворно стащил ветровку. Следом с глухим туком приземлились кеды, носков не оказалось. Ханамия словно болванчик поднимал руки и ноги, до странного послушный и молчаливый. Запротестовал, когда Киеши взялся за пояс брюк, но его руки были тут же отброшены. - Не время стесняться, - пробормотал Киеши и, раздев догола, повел за собой. Он втолкнул Ханамию в сияющее нутро с мозаикой искаженных бликов на стенах и сам прошел следом, сразу к ванне, на ходу закатывая рукава. Зашипело, и хромированная трубка крана выплюнула гладкий синеватый поток. Киеши сунул в него руку, разбрызгивая по стенкам бесцветный капельный веер, покрутил регулятор. Потянуло стеклянным духом теплой воды. Киеши плеснул зеленым из пластиковой бутылочки, одной из двух, чуждыми яркими прямоугольниками разбавляющими белизну комнаты. Ханамия оперся на край подвесной тумбы и смотрел, как расползается темное пятно на рубашке, похожее на вытянутое устье реки; как увлажняется ровная линия стриженого затылка - два месяца назад волосы были длиннее; как темнеет полоска загорелой кожи над воротником. И закрыл глаза. - Плохо? Плечо сжала горячая ладонь. Потекли щекочущие капли с тяжелым запахом фантомных цветов. Ханамия поднял голову - Киеши нависал - на лице испарина и тошное выражение заботы. - Все нормально. Отпусти. Он вяло дернулся, но Киеши не дал вырваться - держал крепко, надежно - только головой покачал. В комнате вдруг стало невыносимо душно: под мышками защипало, а по спине, наоборот, покатился ледяной ком; в шуме воды Ханамия услышал свое имя, а потом неразборчивый возглас, заглушенный нарастающим стрекотом в ушах. В животе стегнула карябающая резь, будто под дых впились тонкие проволочные концы. А потом Киеши подхватил его и, подняв фонтан брызг, скинул в середину невесомой горы. Из легких выбило воздух, когда горячие укусы прошлись по телу; волоски поднялись дыбом, защипало свежие царапины на спине и ягодицах. - Эй, - позвал Киеши, приседая рядом, пока Ханамия убирал с лица пену и заглаживал назад волосы. - Не горячо? Он был близко, так, что боковым зрением можно было уловить, как мыльный клочок плавно съезжает с кромки волос, а под липнущей тканью рубашки в пузырящихся разводах проглядывает плоть с темными кругами сосков. - Ты подстригся, - невпопад ответил Ханамия, и Киеши почти незаметно кивнул, повел рукой по голове, ероша волосы и стряхивая пенные хлопья. Дрожь еще билась в кончиках пальцев, но от жара воды, затекающего под кожу и поднимающегося вверх по скрученным судорогой мышцам, понемногу наступала, сжимала члены ватная усталость. Ханамия подтянул ноги, положил подбородок на колени, отгоняя кособокие ноздреватые конусы. - Знаешь, - сказал Ханамия, отвлекаясь от качающегося перед глазами пенного безумия, - раньше я мог только мечтать, чтобы ты вот так преданно на меня смотрел. Киеши хмыкнул и свесил руки через бортик так, что пальцы в воде почти касались Ханамии. - Хочешь, буду делать это каждый день? - Не хочу. Из тебя выйдет плохой наблюдатель. - Пожалуй, худший, чем ты… - начал было Киеши, но споткнувшись о красноречивый взгляд, сглотнул остальное. - Не надо со мной сравнивать, - глухо сказал Ханамия. – Между моей одержимостью и терпеливостью не так много общего, как тебе кажется. Он замолчал, и Киеши тоже притих. Близость рождала ненужные, сочащиеся эхом стыда, воспоминания. Не давала покоя рука, лениво перебирающая пальцами около бока: ее жар доставал через тепло воды, от него судорожно поджимались мышцы и покалывало кожу. Затылок потянуло щемящим, сводящим лопатки, позывом – зачатком возбуждения, откликнувшимся в чреслах неуместным желанием. - Киеши, - сипло заговорил Ханамия, подавляя озноб. – Вызови мне такси. - Не вызову, - сказал Киеши через паузу. Ханамия покачал головой: - Напрасно. Знаешь ведь – я тут не к месту. - Не знаю, - ответил Киеши. – Ты сжег все, что я знал. Мне пришлось вывернуть мозги наизнанку, прежде чем я понял, куда мне теперь нужно двигаться. - Понял? – спросил Ханамия. – Глупец, привыкший болтаться на чужих нитях, – он растопырил пальцы и пошевелил ими, роняя капли. – Понял бы – не притащил меня сюда. - Думай, что хочешь, - упрямо выдвинул подбородок Киеши. – Я о своем решении не жалею. Он умолк, ожидая ответа, и не дождавшись, вздохнул: - Ханамия, я не отпущу. Ханамия зло улыбнулся и, накрыв ладонью ближайший мыльный конус, расплющил его о воду. - Не отпустишь, потому что Ямазаки поведал о моих душевных терзаниях? – спросил он. – Не понимаешь, что снова делаешь это? Снова гнешься по чужим линиям. Сменил фигуры и решил, что все по-другому? Он услышал, как скрипнул зубами Киеши. Хлюпнуло. Вода сбоку колыхнулась и крутнулась щекочущей пустотой. Но вместо того, чтобы отпрянуть, Киеши, наоборот придвинулся ближе, вцепляясь пальцами в гладкую поверхность борта. - А ты чего ожидал? – горячо заговорил он. - После стольких лет ненависти и порицания? Что я, узнав, как ты жил все эти годы, позволю тебе и дальше упиваться агонией? Я видел, как лечат твои раны. – Киеши замотал головой. – Калечить тело, пытаясь облегчить душу, как ты мог до такого додуматься? - Почему нет? - Ханамия с усмешкой оглядел алые линии, охватывающие запястья. – Плоть и кости не стоят жалости. И вовсе я не пытался исцелить душу – не делай из меня страдальца. Ханамия спрятал руки в воду и пристроил голову на колено. - Наверное, восемь лет иллюзий источили мой разум, - устало сказал он. - Фантом, что я лелеял, оказался все тем же Киеши Теппеем - добряком, от участливости которого всех выворачивает, но от которого никто толком не может отказаться. - Ханамия… - хрипло начал Киеши, подаваясь назад и опускаясь на пол. - Ломать твою душу оказалось вовсе не так занятно, как я представлял, - равнодушно перебил Ханамия. – Как жалок ты был в своем послушании, а я – в своей бредовой эйфории. Ты ведь не мог по-другому, Киеши, на что я надеялся? Даже ненавидя, ты протянешь руку, проглотишь гордость, найдешь оправдания, - Ханамия криво улыбнулся, - я достал тебя, Теппей, с этого и началось мое падение. Киеши всматривался в его лицо, ища понимания в полных черного тумана глазах, но Ханамия, как всегда, был глух к его просьбам, мольбам и уязвимости. - Зачем ты так? – наконец спросил он. - Разочарован? Чувства к тебе я обезобразил так, что больше нет смысла держаться за них, - сказал Ханамия. – То, что сказал тебе Ямазаки, было правдой до того, как мы снова встретились. Фальшивая идиллия, в которую я загнал нас обоих, удалась, особенно в ту ночь, когда ты вернулся с убитыми глазами, вусмерть пропахший табаком, - он пронзительно глянул на Киеши и снова отвел глаза. – Но и это был тупик. Когда я уходил, то чувствовал лишь облегчение. Все закончилось не так, как я хотел, а потому закончилось правильно. Киеши молчал. - Ты защитил человека, которого любишь, - кивнул самому себе Ханамия. - Так и должно быть. Наконец ты научился это делать. Когда-то мне просто не повезло. Он вдруг с шумным плеском поднялся, проливая каскад мыльной воды, и покосился на Киеши. - Подашь полотенце? – сухо спросил, расслабляя плечи и опуская руки по бокам. Киеши кивнул и отвернулся. Потекло молчание, полное касаний и скользящих взглядов. Ханамия обернул вокруг бедер полотенце и, откинув с глаз подсохшие волосы, пошел к двери, когда тяжелая кисть легла на плечо и дернула назад – вминая спиной в грудь, замыкая капканом рук. - Твои нити оказались крепче стальной проволоки, Ханамия, - тихо сказал Киеши, прижимаясь лбом к макушке, - боюсь, тебе их не подрезать. - Отпусти, - Ханамия вцепился в мокрую ткань рукавов, безуспешно потянул. - Я уже сказал, что не отпущу. - Ты, и правда, никудышен, Киеши Теппей, – горько сказал Ханамия, сдаваясь. – Не повторяй моей ошибки. Ты придешь к тому же – разобьешься о собственное заблуждение. - Замолчи, - зарычал Киеши, до хруста костей притягивая Ханамию еще ближе, лишая воздуха, заставляя прогнуться вперед. - Ты… кто бравировал своим превосходством, кто так уверенно взялся кроить три жизни, как смеешь заикаться о таком? Теперь ты потерял право решать самому. Сломать чужую душу – думаешь так легко? Гораздо сложнее, чем свою. Так увлекся мной, что прозевал, когда там, внутри, - Киеши грубо зажал кожу на груди слева. Ханамия охнул от боли, – все пошло трещинами. И что, снова сбегаешь, всадив в меня жало? - Киеши, - слабо просипел Ханамия. Голова закружилась, впереди поплыли цветные пятна, - не могу дышать… И сразу отпустило, хватка ослабла, но объятия не разжались. Ханамия судорожно, мелко и высоко задышал. Его толкнули вперед, прочь из ванны, обессиленного горячей водой, придушенного чужой злостью. Прохладный воздух гостиной остудил горящую кожу, затек в ноздри, возвращая телу жизнь, а голове - разум. Киеши повел его сквозь комнату, в спальню, не расцепляя рук, трезво полагая, что любое послабление сразу даст пленнику шанс высвободиться. Пленник послушно передвигал ноги. Дверь спальни открылась с легкого нажима плечом. Внутри синеющий сумрак, чистота и холод. Кровать застелена темным. Тускло отражается далекий свет на стене против оголенного окна. Второй раз Ханамия зашел сюда, и снова обнаженный, снова горит от глубокого дыхания и трения о кожу, только сейчас голова и тело не взрываются желанием, наоборот, при виде кровати подогнулись ноги и тело вконец источило силы. Только здесь Киеши отпустил его, бережно усадил на край. Ханамия тут же заледенел. По затекшей, влажной спине побежали мурашки. Он подавил порыв обхватить себя за плечи и замер на мягкой кромке, наблюдая, как Киеши прошел к двери и закрыл ее, отрезая их от теплого спасительного конуса света. Казалось, выдохни и пред лицом заклубится белесый пар. Стоило попросить выключить кондиционер, но Ханамия, одеревенев, продолжал молчать. Киеши, видящийся сейчас чересчур огромным, чересчур полным сил и гнетуще темным, стянул через голову рубашку и с тяжелым шлепком бросил ее под ноги. Бесшумно распахнулась дверца шкафа, и оттуда сразу тихо, тканево зашуршало. Киеши вернулся с белым свертком, оказавшимся футболкой, источающей сладковатый запах порошка. Шепотом приказал поднять руки и, споро просунув кисти в рукава, протянул полы вниз. Сразу стало теплее. Ханамия поднял голову, уставившись в нависающее лицо с размытыми чертами. - Что дальше? - без тени интереса спросил он. Киеши поднял руку к его голове. - Еще не высохли, - тихо ответил он, протягивая пальцы сквозь волосы ото лба к макушке. - Принести фен? Ханамия перехватил его запястье, нещадно сжал. - Чего ты пытаешься добиться? - Не пытаюсь. С того момента, как ты там, в клубе, подал мне руку, все кончилось, Макото, - Ханамия шумно втянул воздух. От внезапно произнесенного шепотом имени внутри оцепенело. Киеши нагнулся ниже, оперся коленом на кровать, почти касаясь животом груди. – Ты принял приглашение в мою жизнь, - докончил он, и, не пытаясь высвободиться от руки Ханамии, заскользил вниз, накрывая ладонью скулу и запрокидывая лицо вверх. Палец скользнул по рту, стирая зарождающийся протест. Следом зубы поймали нижнюю губу, оттянули, по коже смазано прошелся кончик языка. Вторая рука заползла под волосы на затылке, распахнулась пятерней, поддерживая голову в удобном для Киеши положении. Во всех этих движениях не было ни задора, ни торопливости, зато открывалось нечто чужое, несовместимое с тем гладким и предсказуемым Киеши, который всегда так растравлял душу. От их неумолимости и дерзания унизительно горели уши, исходила потом спина, Ханамия всадил ногти в другое запястье, но Киеши даже не дрогнул, продолжая свою медленную вдумчивую ласку. Запылали губы под напором его рта: россыпью мелких, словно щипающих, укусов, а следом томительно-коротких лижущих мазков. И все - по границе, без единой попытки забраться внутрь, долго и все более мучительно, с растущим раздражением и вместе с ней чувствительностью. Стало неудобно сидеть от затекающей спины и зудящего жара между бедер, Ханамия сжал плотнее колени и напряг ягодицы. Бок защекотала покатившаяся из подмышки капля пота. Киеши наконец оторвался от него, чтобы вдохнуть. - Ты меня не слушаешь, - проговорил Ханамия, едва шевеля онемевшими губами. - Я выслушал тебя. Киеши выдохнул горячий воздух и снова потянулся вниз. Он уперся лбом Ханамии в переносицу и прихватил влажными губами кончик носа. - Я не верю твоему рту, - бесстрастно продолжил он, собирая в кулак волосы сзади. - Верю твоим действиям, Макото, телу и глазам, но не словам. Я понимаю твои намерения, но не принимаю их. - Я не лгал, - выдохнул Ханамия, морщась от потянувшей боли на затылке. – Во всем, что я сказал, ни слова лжи. - Во всем, что ты сказал, ни слова лжи, но и правды мало, - прошептал Киеши ему в губы. - Почему ты так боишься? Сколько границ ты пересек в своей жизни, что же сейчас не дает сделать этот шаг? Ханамия заскрипел зубами: раскручивающаяся спираль напряжения хлестала его изнутри, испаряя кровь, воздух и способность мыслить. Граница, к которой взывал Киеши, была пугающе близко, она тянулась вдоль его рук к потным оцепенелым пальцам, из последних сил вцепляющимся в чужую плоть, и по стиснутым до боли ногам; полосовала сердце жгутами непримиримой нежности и била тараном его защиту. - Мы, - прохрипел он, - не будем счастливы. Посмотри - на нас пепел отношений с Мией. Я украл у тебя семью, а ты - мой рассудок. Что мы дадим друг другу? Ничего, кроме уродливых чувств. Киеши рассмеялся ему в лицо облегченно и радостно. Он выпрямился и тотчас выпустил волосы и убрал руку с лица, вызывая у Ханамии судорожный вздох. Тепло колена исчезло, а следом Ханамия глухо хлопнул о покрывало безвольными руками. Отсмеявшись, Киеши посмотрел на него сверху вниз и опустился на колени, прижимаясь обнаженной грудью к острию колен. - Так и будет, Макото, - сказал он. – Так и будет, если мы пойдем за тобой. В твоих руках мы сгораем, но кто знает, что с нами будет в моих, - Киеши положил кисти поверх полотенца, ладонями вверх. – Взгляни, мои руки достаточно большие, чтобы вместить двоих. Даже тебя я теперь удержу. Забудь прошлое и свои чувства ко мне. Ты страдал по другому Киеши, а я ненавидел другого Ханамию. Они оба - уже не мы. - Ки…, - беззвучно прошептал Ханамия и тут же захлебнулся, схватил себя за горло. Гортань разодрал приступ кашля. Киеши вскочил. - Воды. Я принесу. - Не надо, - сипло выговорил Ханамия, дыша тяжело, часто. Пальцы гладили горло. – Проходит уже. На макушку опустилось тяжелое. Ханамия выпучил глаза – Киеши ласково гладил его по голове, медленно и успокаивающе, - совершенно по-отечески, совершенно унизительно. Ханамия было дернулся, но потом неожиданно для себя притих, опустил голову ниже, чтобы скрыть лицо. Вскоре ладонь исчезла, и Ханамия тихонько выдохнул. Киеши распахнул покрывало, обнажая лиловую белизну простыни, выжидательно повернулся. Ханамия, избегая поворачиваться, бочком перебрался на подушки. - Лежи. Ханамия созерцал, как ноги Киеши переступали рядом, когда сверху опустилось невесомое одеяло, оставив взору черный край столика и расплывающееся от чрезмерной близости серое пятно ткани. Мягкая поступь босых ног отдалась в изножье кровати и дальше, около гардеробного шкафа. Он не заметил, когда Киеши прошел обратно, услышал лишь кроткий стук закрываемой двери. И начал отсчитывать секунды. Горло саднило. Голова пульсировала бездумьем и грозила скорой болью. Он не успел застать ее. Рядом стукнуло с иллюзорным стекольным звоном, и тихий голос монотонно забормотал где-то в вышине. Висок и щеку мазнуло холодом, слишком быстрым, чтобы отозваться в согретом теле, но Ханамия недовольно сморщился, и уха коснулся далекий, прозрачный смех. Потом все начало стихать, и Ханамия наконец переступил границу, за которой его ждало ублаготворенное ничто. Когда он проснулся, снова была ночь. Казалось, только закрыл глаза и вот уже они открываются все в той же темной синеве спальни с гуляющими по стенам пятнами и прохладным воздушным течением. Часы на тумбочке окрашивали в зеленый высокий стакан, покрытый матовой испариной от заполнявшей его холодной воды. Было начало девятого. Ханамия поднялся. Тело ломило от долгого лежания, но было легким, выспавшимся. Выпив всю воду, он встал и быстрыми скупыми движениями размял еще сонные мышцы. Стояла тишина. Ханамия пошел к двери и потянул за ручку. Киеши сидел на диване, окруженный россыпью бумаг, как темная скала, вмерзшая в белоснежное зимнее озеро. Он был в очках, сразу придавшим его облику нечто профессорское, и, скрестив ноги, изучал содержимое черной пристроенной на колене папки. Ханамию он поначалу не заметил, и тот еще с минуту наблюдал, как Киеши рассеянно постукивает карандашом о твердый пластик, как морщится и решительно что-то вычеркивает. Но вот Киеши потер переносицу под очками, рассеивая по стеклу радужные пятна, и поднял глаза. - Тебе идут, - первым заговорил Ханамия после продолжительной паузы. - Пожалуй, - улыбнулся Киеши, прикасаясь к дужке. Опасливость почти зримо стекала с его лица. - Работаешь? – Ханамия прошел вперед под внимательным взглядом и, освободив кресло от пластмассового плена еще нескольких папок, опустился в кресло. - Покупаю. Ханамия вскинул брови. - Это купчая на мой старый дом, - со вздохом пояснил Киеши. Вблизи стала заметна темная дымка щетины и круги под глазами. В отличие от Ханамии, эти сутки прошли для него не так безмятежно. - Тот, в котором я вырос. Новый владелец сделал там галерею своего имени и за продажу просит целое состояние. - А это место? – спросил Ханамия, рисуя подбородком полумесяц. - Продано. Съезжаем на выходных. Ханамия пронзительно глянул и получил такой же ответный взгляд. Охоты спорить не было. - На твоем месте, я бы продал и мебель, - вяло проговорил он. - Она не подойдет по стилю, - он запнулся, - тому дому. - Так и сделаем, - живо согласился Киеши, стягивая папку на диван и подаваясь вперед, к Ханамии. - У меня есть свой дом, - въедливо заметил тот, забираясь в кресло с ногами и из этой кожаной крепости взирая на веселящегося Киеши. - У тебя есть своя квартира, - последовало возражение. – Теперь твой дом - это я. Ханамия усмехнулся: - А ты теперь слишком полагаешься на свою самонадеянность. С этими словами он выскользнул из кресла и, не поворачивая головы, отправился в ванную. Холодная чистота ванной сразу проглотила его бравурность. Спина бухнула о дверь, а ладони заскользили по лицу, неприятно обтирая кожу, которая тут же заалела, заныла. Под ложечкой сосало от длительного голода, который выпитая вода только подстегнула, и страха, что поначалу курился слабым, миражным, дымком - сказывалось недавнее пробуждение и впечатление от неожиданно приодетых в очки счастливых глаз Киеши. Они-то, пышущие восторгом, и зародили в Ханамии эту боязливость, буйно разраставшуюся здесь, в одиночестве, и все сильнее оплетающую и так растрепанное противоречиями сердце, отшлифованное вчера блестящими и правильными словами, но по-прежнему испорченное множеством червоточин. Ханамия опустил руки и вздохнул - последнее слово останется за ним. Киеши спасовал ему мяч и расчистил путь, осталось решиться на бросок, который так ждут там, за дверью. Бросок, который заново перекроит их судьбы, совсем недавно иссеченные самим Ханамией. На широкой кайме раковины топорщили пухлыми боками два полотенца, сложенные плотной башенкой с надстройкой из упаковки нового белья и толстых трубочек сменной одежды и макушкой из зубной щетки в лаковом пакетике и бритвы с горящей нитью лезвия. И у них была настолько одинаковая аура с тем запотевшим стаканом холодной воды, что у Ханамии невольно потеплело внутри. Он использовал все предметы, один за другим, совершенно механически, пока сам плавал глубоко в мыслях, привычно изучая возможные пути своего дальнейшего существовании, тут же изменяя их, стирая и строя новые. После свежий, но вконец обессиленный он уселся на борт ванны, скрестил протянутые ноги и, отразившись размытым профилем на сокрытой паром зеркальной глади, возвел глаза к потолку и прикрыл их. В душной комнате потянулся его негромкий голос, поплыли неразборчивые, все повторяющиеся слова: «Что же мне выбрать?... Бог на небесах говорит, его послушай… так что же мне выбрать?... Бог на небесах говорит, себя послушай… что же мне выбрать…». Они путались в мокром воздухе, оседая в испарине стен и вскоре, казалось, все вокруг уже нашептывает этот незамысловатый мотив, заплетаясь цепочками из вопроса и двух равноправных ответов. Ханамия напевал все тише, пока наконец его губы не застыли, а потом вдруг сильно хлопнул себя по коленям, вызывая трепет во всей задремавшей под его монотонный шепот комнаты. Наскоро пригладив почти обсохшие волосы и дернув подол слишком просторной футболки, он быстро прошагал к двери и, напоследок громко выдохнув, провернул хромированный шар ручки. Окно было настежь распахнуто, и залетавший ветер гонял парной запах только что приготовленного риса и острый – карри. Размеренно и далеко гудела улица, разбавляемая злым шипением сковороды и нетерпеливым бульканьем из сотейника. Их демоническая гармония поддерживалась брызжуще-трущим звуком от раковины, над которой взлетали локти и гнулась спина Киеши Теппея. Ханамия запнулся, на миг застыл, внимая всем звукам, втягивая каждую деталь, каждый оттенок раскинувшегося перед ним зрелища. Потом сунул руки в карманы и быстро пошел вперед: к этому душному ветру, к этому зычному шуму и к содрогающейся от сильных движений спине.