Край солнца, угол неба

Телефон коротко взбрыкнул, и одновременно открылись створки лифта на пятом этаже, о чем женский голос мелодично оповестил. В кабину вошел один из управляющих директоров Мизухо Секьюритес. Мия уважительно поклонилась. Тот коротко взглянул и, отвернувшись, нажал кнопку. Лифт закрылся и заскользил вверх. - Я видел вашу презентацию, Оотани-кун, - вдруг раздался низкий голос. – Недурно поработали. - Благодарю, Такахиса-сан, - вздрогнув, быстро ответила Мия, благоговея, что такой человек назвал ее по фамилии, и снова склонила голову, в ответ - довольное хмыканье. - Продолжите с таким же рвением, далеко пойдете. - Я не подведу, Такахиса-сан. В наступившей тишине барабанило сердце, но вдруг страх превратился в эйфорию. Лифт мягко остановился и отозвался прибытием на двадцать третий этаж. Мия осталась одна и через несколько секунд оказалась на двадцать восьмом. Она перевела дух и заспешила в кабинет. Тело казалось воздушным. Уже после того, как выпила стакан воды и перебрала ворох бумаг, Мия вспомнила про сообщение. Писал Киеши. Он приглашал к себе. Сегодня к восьми. И извинялся. Это было не похоже на нее, но смесь из чувства вины и прекрасного настроя после похвалы заставило вовремя закончить дела и уже в семь уйти с работы. Она зашла в один из ярких уличных магазинчиков, торгующих фруктами, где прошлась среди затянутых в шуршащие одежды желто-оранжево-фиолетовых бочков, выбрала те, что порадуют сегодня их с Киеши. Известие, которое она была вынуждена сообщить вчера, было неприятным, Мия это признавала и сегодня готовилась загладить вину как можно полнее. Но все пошло не так, когда дверь квартиры открылась и хмурый Киеши глянул на нее. - Мия? – спросил он. Что-то неправильное было в его голосе, слишком натянутом, слишком озадаченном. Киеши потеряно оглянулся, но Мия вернула к себе внимание, улыбнувшись самой теплой из возможных для нее улыбок, и всучила переливающийся кулек. - Ты писал к восьми, но получилось раньше, - сказала она, - хорошо, что ты уже вернулся, и не пришлось ждать в коридоре… Киеши будто не слышал ее, смотрел сверху вниз, потом резко повернулся и, не дослушав, исчез в гостиной. - Что это значит? – раздался его возмущенный голос. - То и значит, - ответили ему, и Мия замерла. - Сам знаешь, нет больше причин тянуть. Она прошла следом и уставилась на сидящего на диване человека - знакомые лицо волосы, голос. - Ханамия? - изумленно спросила она из-за спины Киеши. – Как же это… как это возможно? - Мия-чан, - осклабился тот. - Заходи, не стесняйся, - и Ханамия похлопал рядом с собой. - Да я-то не стесняюсь, - сказала Мия, обходя Киеши и мимоходом замечая окаменевшее его лицо. Села в кресло. Ханамия продолжал приветливо улыбаться. Она нахмурилась, соединить его и Киеши никак не удавалось. Ханамию она не видела больше месяца, когда за неправильные расчеты, едва не стоившие ей карьеры, без колебаний вычеркнула из списка сотрудников. Ханамия казался незаменимым, Мия подписывала бумаги, скрипя зубами от злости на него и на себя, но в решении была непреклонна. Потом, когда было совсем невыносимо, она не раз билась лбом о лакированную поверхность стола, но не пожалела о поступке, ни разу не пожалела. Они начинали сражаться вместе, но закончила Мия в одиночестве, выцарапав из распростертых над нею мужских когтей победу, - даже без умницы Ханамии ей удалось. Но что же он, неужели опустился до мести? И отчего Киеши так странно на него смотрит? - Вы... знакомы? Киеши продолжал стоять у входа в гостиную, в руках кажущийся теперь нелепым яркий кулек. Ханамия склонил набок голову и промолчал, предлагая ответить Мие. - Он мой ассистент, - подтвердила она. - Тот самый, которого я уволила за халатность, - и уже Ханамии: – Так как ты оказался в его квартире? - Не поверишь, Мия-чан, я с ним живу, - развел руками тот с понятным только ему наслаждением. - Я тебе не Мия-чан, говорила уже, - сердито заметила Мия. - Нет, - Ханамия оперся локтями о колени и, положив на сомкнутые кисти подбородок, проникновенно сказал: - Теперь, когда мы делим одного мужчину, ты для меня именно Мия-чан. - Делим? - недоуменно переспросила она, оглянулась на Киеши за объяснением, и слова примерзли к губам. Киеши смотрел на Ханамию, и лицо его было неузнаваемо. Боль, которой она не видела даже во времена прошлых горестей, изорвала привычное спокойствие, скрутила черты непонятным ей страданием. Кожа казалась присыпанной пылью. Глухо стукнуло – фрукты выскользнули из руки и упали на пол. Мия приподнялась: - Киеши, что же ты... - Ты лгал, - оборвал ее Киеши. – Насчет памяти все это время... ты лгал? Ханамия откинулся назад, кивнул. Не скрывая потрясения, Киеши бессильно припал спиной к косяку. - Ханамия, зачем? Невозможно же... невозможно так лгать. - Знаешь ведь, - пожал плечами тот, - у меня всегда хорошо получалось. Особенно тебе. - О чем вы говорите? – требовательно спросила Мия, переводя взгляд с одного на другого. – Что за игры за моей спиной? Ханамия, ты ведь не мстишь мне? Ее жгло смятение: от чуждого в этой квартире Ханамии, так вольготно раскинувшегося на диване, так по-свойски разговаривающего с ней и Киеши; от невозможности прочитать, что скрывают фразы, которые она слышала; от незримо надвигающегося взрыва, предчувствие которого электрическими разрядами пробегало вдоль позвоночника. - Мия-чан, - протянул Ханамия, - будь терпеливее. Дойдем и до тебя, поэтому молчи и наслаждайся. Хорошо? - Ханамия... сукин ты сын, - зарычала Мия, но тот уже отвернулся. - Какое чудесное выражение, - сказал он в сторону Киеши и подметил: – Как оно похоже на то, что я наблюдал прошлой ночью. Удивительно, что такие разные причины заставляют тебя так одинаково морщиться. Мия насторожилась, распрямила спину, но Киеши, казалось, не заметил едкости. - Зачем? – повторил он, рассматривая Ханамию, будто видя впервые. - Сделал что? - удивленно вопросил Ханамия и тут же ухмыльнулся: - Навевает воспоминания, да, Киеши? Те самые, которые ты так благородно пытался от меня скрыть. Как видишь, не ты один проповедуешь ложь во спасение. - И кого же ты спас своей ложью? Ханамия вздохнул и с непонятной серьезностью ответил: - Может, и никого. Но я хочу думать, что хотя бы троих. - Троих, - откликнулся Киеши и, словно только заметив Мию, вперил на нее почерневшие глаза. Та ответила озадаченным взглядом. – Зачем она здесь? - Ты же позвал меня… - начала Мия, но осеклась, гневно повернулась к Ханамии: - Нет, это был ты! Тот кивнул, но по-прежнему смотрел только на Киеши. - Она важный участник с неких пор, поэтому я не мог ее не пригласить. - Мой телефон… - Чтобы отправить письмо, телефон не нужен. - Все продумал, - покачал головой Киеши. - Как обычно, - согласился Ханамия, - даже повод для увольнения. Наша маленькая железная Мия очень забавно возмущалась. - Ублюдок, - произнесла Мия, но Ханамия, бросив на нее понимающий взгляд, проигнорировал оскорбление. - Знаешь, - рассмеялся вдруг Киеши, и от его смеха у Мии заломило сердце. – Ты прав, мне тоже навевает воспоминания. В тот раз ты сказал, что не испытываешь ко мне ненависти, но спустя столько лет приходишь в мой дом, ввязываешь в свои игры мою невесту, ради чего? Почему ты так сильно желаешь столкнуть меня вниз, что не погнушался втянуть в это посторонних людей. - Чтобы столкнуть тебя вниз, много сил не требуется. Посчитай я, что это необходимо, сделал бы без колебаний, - Ханамия усмехнулся. – Но сейчас не я тебя толкаю, ты сам срываешься. Ты не замечаешь протянутых рук, и не заметишь, продолжая смотреть на все через собственное благополучие. Он кряхтя поднялся и пересел на подлокотник, свесив одну ногу, а вторую поставив на диван. Мия оглядела его стертые колени. - Сколько лет прошло, - продолжал Ханамия, - а ты так и не научился понимать, что по-настоящему ценно. Страшишься боли и цепляешься за мечты, в которых нет тебя самого. Жалеешь себя и не понимаешь, чего хочешь, - ты стал еще более жалким, Киеши. И эти недели стали самым большим разочарованием за все годы. - Хватит, Ханамия, - подала голос Мия, снова поднимаясь с кресла и боковым зрением отмечая, как посерел Киеши. – Ты достаточно гнусностей наговорил… - Закрой рот и сядь, - обронил Ханамия, не поворачивая головы. – Не знаешь, о чем речь, не лезь. Мия изумленно моргнула, оседая вниз, зато Киеши будто очнулся. - Оставь ее, - предостерегающе прорычал он, - говори со мной. Она не заслуживает нашей грязи. Раздался смешок. - Ты о себе думай, не о ней. Мия-чан, в отличие от тебя, свою цену знает. Правда, Мия-чан? Ведь поэтому ты все не можешь сказать ему «да»? Мия захлебнулась возмущением. - Вовсе не поэтому. - Лжешь. Мне ли не знать, что ты думаешь о замужестве с Киеши? Впрочем, судя по тому, каким он вчера вернулся, выдержка твоя сдала. - Ты, - выплюнула Мия, вцепляясь ногтями в подлокотники, - как смеешь лезть в наши отношения? Что о нас знаешь? Думаешь, подслушанные разговоры дали тебе такое право?! Неважно, кто ты мне, неважно – кто ему, - взмах подбородком в сторону Киеши, - неважно, какие цели преследуешь, втершись нам в доверие, здесь я твое продвижение закончу, - она нехорошо улыбнулась, - ты ведь уже знаешь, как умело я отсекаю ставшее бесполезным. Ханамия слушал, заинтересованно вздернув брови, потом рассмеялся: - Как откровенно, Мия-чан, я мысленно хлопаю тебе в ладоши. Наконец я слышу про вас, а не про тебя, и поверил бы в твою искренность, да беда в том, что львицы не защищают козлят, они их съедают, даже при большой любви, какой ты лишена. Неважно, кто я ему? - Ханамия хмыкнул. – Похоже, твое умение анализировать дало сбой. Иначе как объяснить эту чудовищную слепоту? - Замолчи, - вклинился Кеши, повышая голос и делая шаг вперед. - Почему же? – наигранно удивился тот. – Или ты готов рассказывать только удобную правду? - Киеши, о чем он? – Мия посмотрела на Киеши, но тут же повернулась к Ханамии. - О чем ты говоришь? - О чем я говорю? – переспросил Ханамия и почесал макушку. – Много о чем. Может, о том, что, чем больше вы пытаетесь шлифовать ваши отношения, тем уродливей они становятся, ведь то, что изначально было гнилым, никогда не обретет прочности; может я говорю о том, что ты, Мия-чан, не замечаешь, как все сильней становишься похожей на свою мать, которую с таким упоением ненавидишь, а может быть о том, что вчера он, - кивок на Киеши, - всю ночь меня трахал, желая тебя забыть … - Ханамия… - … Ну, или о том, что это не в первый раз, и я могу тебе рассказать обо всех его пристрастиях, а ты лишь в удачные рабочие дни позволяешь ему к себе прикоснуться - Ханамия! Киеши пролетел через гостиную, схватил Ханамию за грудки и дернул так, что с треском разорвалась ткань футболки. Тот безвольно повис в его руках, едва касаясь стопами пола. Повернув голову, он посмотрел на побелелую Мию и сочувственно сказал: - Ты не любишь его, Мия-чан. А он никогда не сможет тебя бросить, потому что всю жизнь только и делает, что жертвует собой ради таких, как мы. Киеши ударил. Размашисто и вкладывая в удар всю ярость и накопившуюся за годы боль, он впечатал кулак в челюсть Ханамии, потом еще и еще, подчиняясь сходящим с ума нервам, где-то далеко слыша хлюпающий звук и краем сознания отмечая, что Ханамия не сопротивляется. Удар. Заминка. Киеши дернул кулаком назад и швырнул безвольное тело в сторону выхода. Мия опомнилась, закричала. Сорвалась с кресла и вцепилась в спину, обвивая Киеши руками за талию, запрещая делать новый шаг, но слишком хрупки были ее объятия, чтобы удержать, и вот Киеши дернулся, подаваясь вперед, Мия проехала пятками по полу, но хватки не ослабила. Тело под тканью рубашки дрожало, изливая волны адреналина. Мия уткнулась лбом в поясницу, только повторяла еле слышно: «Успокойся, упокойся». С кончиков пальцев Киеши текло. Ханамия с хрипом сел на полу. Подбородок, щеки, нос залиты кровью. Дышит ртом, отчего в уголках разбитых губ вспухают гроздья мелких пузырей. Булькнуло, Ханамия захлебываясь, шлепнул ладонью по рту. Сглотнул. Потом обтер лицо тыльными сторонами ладоней, сморщился, оглядев их, и поднял голову. - Давно надо было это сделать, - еле двигая губами, прошепелявил он. – Может, тогда все было бы по-другому. - Убирайся, - едва сдерживаясь, проговорил Киеши. Ханамия кивнул. Неуклюже поднялся и едва не потерял равновесие, качнувшись на ослабевших ногах. Раскинув руки, он шумно выдохнул: на пол веером брызнули красные капли. Ханамия посмотрел на них. - Прости, сегодня опять вымазал твой пол. У двери замешкался, натягивая кеды. Воздуха ему не хватало, нос снова забила кровь, и не было возможности смахнуть ее, шея и ворот футболки намокали все сильнее. Клацнул замок. Уже наполовину скрывшись за дверью, Ханамия вдруг оглянулся: - Беру свои слова обратно, вы неплохо смотритесь вместе, - он растянул губы в жуткой улыбке. - Жаль только, что не умеете быть счастливыми. Мия отпрянула, едва закрылась дверь. Скупой походкой прошла за спинку дивана - будто возвела невидимую баррикаду. Рассеянность на ее лице истончалась – осознание того, что сейчас произошло, вытягивало наружу совсем иное чувство – оно колыхнулось в глубине глаз, набирая силу своего уродства. Мия сморщила нос, рот изломился в кривую, неопрятную линию. Киеши было шагнул к ней, но Мия тут же выставила руку вперед, разводя пальцы; мотнула головой, низко, опасно, показывая – не приближайся. Киеши остановился: ее поза, острая и беспокойная, как у загнанного животного, приковала его к месту. Слова схлопнулись в горле, и воздух насыщался десятками передуманных мыслей, все дальше отделяя друг от друга. Мия быстро повела глазами по комнате, собирая изменения, что претерпели эти места, пока ее не было. И они были – мелкие, словно сорные крохи, которые заметит только цепкий женский взгляд. Стоило признать, Ханамия не лгал - эта квартира привечала не одного Киеши. - Так кто тебе Ханамия Макото? – спросила, снова воззрившись на Киеши. От надтреснутого голоса лопнул тугой заслон тишины, но легче не стало, наоборот, вопросы которые имела право задать и задавала Мия, ответы, которые он сам хотел бы знать, иначе, в какие слова облечь ворох мыслей, чтобы передать точно, кто ему Макото Ханамия? Друг ли? Враг ли? Любовник ли? Понеслись лентой давние воспоминания, отзываясь в груди покалывающим эхом – сухие и неясные, будто специально затертые; а потом – воспоминания совсем близкие, но уже наливающиеся густым лживым соком. - Мы были знакомы в школе, - наконец сказал Киеши. – Давно. Мия на это хмыкнула, посмотрела пытливо, будто обдумывала, верить или не верить. И Киеши кольнуло: вот и все, он изгнан за порог доверия, и теперь любые его слова сначала положат на весы правдивости и только потом, если они пройдут испытание, примут на веру. - Так давно, что он живет в твоей квартире? - Она оторвалась от дивана. Прошла вдоль спинки, ведя ногтями по блестящей кожаной обивке. Киеши вздрогнул. – Макото Ханамия, кто бы мог подумать, а? Живет с моим Киеши. Делит с ним ужины и завтраки, - кивок сторону кухни. Около стеллажа Мия остановилась и легонько потерла большим пальцем корешки книжной стопки. - Читает его книги. И, надо же, - она накрыла стопку ладонью и резко смахнула ее на пол, - занял мое место в его постели! Заплескали в воздухе крылья страниц - книги с глухим шуршащим стуком падали на ее ноги. Мия взялась за соседнюю. Снова удары. - Прекрати! Киеши в два шага пересек разделявшее их расстояние, схватил за руку. Книги валялись между ними неряшливой, поруганной кучей. - Книги не умалят твою обиду. - А ты не о книгах думай, Теппей, - выплюнула Мия, вырываясь из хватки; пинком освободила ноги и отошла на середину комнаты. Она огляделась, решая куда податься, но все, казалось, запятнано другим человеком, - тем, кто еще недавно так приветливо улыбался ей, склоняясь над листами в густых пиктограммах цифр, а потом не менее участливо признался, что они делят одного мужчину на двоих. Мия содрогнулась, посмотрела на Киеши как на незнакомца. Она не разобралась в Ханамии, но он чужой, но с Киеши все было по-другому. Как подобное могло произойти, как он осмелился? - То, что сказал Ханамия, – правда? – требовательно спросила она. - Ты делал это с ним? Внутри зудело блажное допущение, что все может оказаться выдумкой; что лжец лишь тот, кто изгнан, а все остальное не более чем, непонимание и спутанность, замешанные на всплесках ее испуга и смятения. - Делал? – с угрозой повторила Мия. Киеши молчал, но оглушительное это молчание намекало на совершенно очевидный ответ. Мия прикрыла глаза, борясь с наплывавшим ужасом скорой катастрофы, потом в какой-то отчаянной надежде нашла силы взглянуть на Киеши и тут же словно опала. Тонкие, полупрозрачные мазки дописали картину его вины: и удивительно бестревожное, решительное лицо, и чуть заметная складка меж бровей, и темные, с наледью провинности, глаза. Мия уже знала, что он скажет. - Делал. Слово неосязаемым убийцей ее замыслов и желаний тихо и бездушно ударило в грудь, проникло сквозь кожу и тонко кольнуло изнутри. Отравляюще горьким вдруг стал каждый вдох, когда маревые образы, что она ткала в воображении из надежд, обрели чеканную ясность, обратившись в два тела в исступлении сплетающихся на кровати – той самой… - Ты же падаешь! Руки подхватили ее, оседающую на пол. Потом все покачнулось, и ноги взмыли в пустоту воздуха. - Я отнесу тебя на кровать. Киеши держал ее на руках: прижимал к себе и взирал своими беспощадно правдивыми глазами. - Отпусти, - процедила Мия. Киеши замер. – Я больше не лягу на твою кровать. Она резко дернула плечами, одновременно опуская ноги. Киеши расцепил объятья, и пятки ударили о пол, боль спиралью чиркнула по ногам, эхом отдаваясь в позвоночнике. Однако на этот раз Мия не торопилась отходить. Она мелко неслышимо дышала, вбирая свежий, заостренный теплом его кожи, запах туалетной воды, слушала, как он дышит над ней в высоте – близко и тревожно, ухватила взглядом бордовые следы на кисти, тянущиеся к манжете, чей напитанный край темным зубастым браслетом сковывал запястье. Мия вскинула подбородок: убеленные тела в голове почернели и, вспыхнув, распались грязным пеплом. - Я хочу расстаться. Она сказала это обыденно и твердо глянула вверх – наблюдая, как очерняется сожалением лицо Киеши и мерцает в его глазах горечь. Пульс на миг замер и снова застучал в привычном ритме. И оказалось, что за чертой дышится так же легко и краски совсем не тускнеют. Оказалось, что жернова боли, равнодушно выворачивающие внутренности, в силах перемолоть даже исполосованное предательством сердце, выстроив из ошметков чучело, набитое гордостью, болью и отвращением. Оказалось, что перечеркнутое будущее – всего лишь новый фундамент, трескающийся от любой неосмотрительной мысли, но зачинающий веру, что топи отчаяния уже не страшны. Оказалось, что живой человек может всего за миг превратиться в бесцветный навощенный манекен. Киеши сглотнул, отступил на шаг. Мия отвела глаза, не желая больше видеть его виноватое лицо. - Мия, я… - Киеши осекся, а потом вдруг согнулся в поклоне, - прошу прощения за себя… и за него. Мия фыркнула и отвернулась. Больше здесь делать было нечего, она отступила и, не оглядываясь, нагнулась за сумочкой в кресле. Конечно, Киеши не сдвинулся с места и не стал хватать ее за руки с мольбой одуматься. Возвышался, накрытый пологом вины и смятения, среди ржавых холмов дизайнерской мебели и безликих стен – его скорых немых утешителей. Позволил себе лишь выразить надежду - отблеск безрассудной смелости обреченного. Неужто Ханамия Макото настолько ценен? На дверной ручке кровь, она же на полу, Мия, брезгливо морщась, вытащила салфетку. Взгляд позади раскаленным прутом сек ей спину. - Простить? – слово плеснуло кислотой. – Подумал бы об этом, когда раздвигал его ноги. Щелкнул замок, безропотно выпуская наружу. Черная цепь капель на серой плитке стала ее путеводителем до лифта. Внутри кабины пахло разбитой челюстью и туалетной водой Ханамии. Впрочем, это могло быть только воображение. На пятнадцать секунд задержать дыхание, чтобы спуститься вниз. Потом еще три, чтобы наконец оторвать взгляд от смазанного отпечатка ладони на стене рядом с кнопочной панелью и снова вдохнуть. Ее слез не видели ни мимо проходившие люди, ни пожилой глуховатый таксист, свернувший поначалу не туда. Лишь зайдя к себе, Мия без сил съехала по дверному полотну и спрятала враз подурневшее лицо в коленях, для верности прикрыв сверху руками. Даже здесь в одиноком окружении своих же вещей она не дала себе в полной мере открыться, как бы трудно ни было, случившееся было всего лишь тем, что надо пережить. Ночь вовсю билась в окно, заглядывая тусклыми огнями, когда Киеши наконец очнулся. Со стоном отцепил бесчувственное тело от скрипнувшего дивана и на деревянных ногах пошел в ванную: надо умыться, надо принять душ, надо спать, завтра на работу… завтра, все завтра…Закрытая дверь его не пустила, и Киеши стоял перед ней, – мутно-серое стекло обрисовало черный силуэт, – потом развернулся и добрался до спальни. Он не проснулся утром и не предупредил секретаря об отсутствии. Работы больше не существовало в голове, также как друзей, еды и воздуха. Сны были длинными и похожими на маленькие смерти – именно такими, какие сейчас нужны. И все же наступил такой день, когда у тела больше не было сил спать, и Киеши пришлось открыть глаза. Был день, примерно после полудня, так что солнце завесило половину спальни прозрачной медной вуалью. Плоть, скованная чудовищным онемением, казалась чужой, и хоть пальцы шевелились, прошло немало времени, прежде чем удалось с кряхтеньем и хрипами сесть. По пересохшим губам будто провели лезвием, когда лопнула стягивающая их корка. Киеши поднялся и кособоко, подергиваясь как на шарнирах, отправился пить. Первый десяток глотков растворился, не достигнув желудка; на втором Киеши заметил бурые пятна на рукаве, и стакан выскользнул из пальцев. Звон разбивающегося стекла, брызги воды и осколков смешались с лавиной воспоминаний. Киеши схватился за рубашку, рванул так, что пуговицы забарабанили по столешнице и полу; лихорадочно снял и выбросил пропахшую потом и отчаянием ткань в мусорное ведро. Потянулся было и к майке, но вдруг наткнулся на засохшие кровяные разводы на полу. Киеши повело, пустой желудок взбунтовался, и замелькали перед глазами стены, дверь и белоснежное нутро унитаза. Хватило сил умыться, бритву и расческу он проигнорировал, однако заставил себя почистить зубы. В стаканчике, откуда он достал щетку, стало пусто, и это натолкнуло на мысль: обычно там болталась еще одна, самая дешевая, из конбини, а с ней соседствовали несколько одноразовых бритв и синий баллончик пены для бритья с пушистым клубочком ссохшейся пены на носике. Все это исчезло. Киеши выплюнул слюнявый ментоловый комок и быстро вернулся в гостиную. Он кружил в поисках, но так ничего и не нашел, даже там, где обычно кривились стопки одолженных книг, было пусто. Мучаемый подозрениями, Киеши бросился к шкафу, где Ханамия хранил немногочисленные свои вещи. Пусто. С кухни исчезла кружка, которая негласно стала «его». Киеши потерянно глянул на растерзанный стеллаж и подошел к нему. Он начал перебирать и складывать сброшенные Мией книги, но той самой не было. Не оказалось ее и на полках среди уцелевших. Киеши усмехнулся: Ханамия забрал все свои вещи. Это принесло облегчение – самообладание и так было на грани; и в то же время стало еще больнее – не было лучшего доказательства, что вся их совместная жизнь была фарсом, начиная с того самого звонка, ставшего для Киеши крепким и надежным ошейником. Как же, оказывается, Ханамия хорошо его знал. Написать и разыграть по нотам весь спектакль от начала до конца – только истинный дирижер человеческой души сумел бы это сделать. Неясными оставались мотивы: могло ли так быть, что ненависть, снедаемая Ханамию долгие годы, в конце концов лишила его разума? Как бы там ни было, своей цели Ханамия добился, теперь по-настоящему разрушив жизнь Киеши. Мия. Как она смотрела, когда поняла, что произошло между ним и Ханамией, сейчас от этого воспоминания Киеши и самого скручивало спазмом отвращения, но тогда его внутренний предохранитель дал сбой, что привело к закономерно сокрушительному концу. И, к сожалению, не впервые. Учиться на ошибках – это то, что Киеши решил для себя, когда-то приковыляв из злополучного парка. Не то, чтобы он не знал этого раньше, но впервые его жизнь обрушилась так полно и страшно, сразу там, где заканчивались пальцы ног, оставив стоять над бездонным обрывом и дрожать от непонимания, как существовать дальше. Тогда он кропотливо и мучительно прокладывал новый путь, ища другие интересы, ставя новые цели. У него получалось, хоть медленно и со скрипом, но жизнь потом долго не ставила подножек, словно позволяя накопить достаточно сил, и после трехлетней передышки нанесла очередной свой удар. Смерть бабушки, а потом и деда ему самому едва не стоила жизни. Хотя между одной бедой и другой прошло неполных четыре месяца, для Киеши они сплелись в одну беспросветную пору. Траур объял его тело черными одеждами, завернул мысли в скорбный саван. Сил оказалось недостаточно, чтобы пережить потерю, а друзей - чтобы поддержать видимость существования. Его спасла Мия. Та самая, которая стала высоко задирать нос, едва избавившись от своего смешного акцента, покупавшая одежду только в Гинза, и оттого почти ее не имевшую; самая частая гостья всех окрестных библиотек и самая большая ненавистница женской дружбы. Она пришла в его старый, пахнувший довоенным временем и столетними традициями дом и раскрыла все седзи, до которых дотянулись ее длинные худые руки, а потом несколько дней приводила Киеши в порядок: выбривала, залихватски ругая себя при каждом неосторожном движении; пригласила парикмахера из ближайшего салона, когда Киеши наотрез отказался покидать дом, и стояла, раздавая указания, пока тот, робея от ее свирепого вида и приказов, пугливо щелкал ножницами. Она выстирала все белье и несколько часов готовила, сверяясь с поваренной книгой, купленной у лоточника по возвращению с рынка, а потом кормила Киеши тем, что в книге было указано как «карри», а на деле оказавшейся жидкой смесью разваренного лука и моркови. Время стерло вкус, но оставило мечтательный, искрящийся взгляд Мии, когда поглощая собственное творение, она рассказывала о том, что превзошла отца, поступив в Тодай, что после окончания ее ждет Мицубиши Групп, а если не они, то Сумитомо Мицуи точно обязаны дать ей работу. Киеши качал головой и впервые за долгое время улыбался, заражаясь ее задором и верой в себя. «А семья?» - спросил он, и Мия удивленно вскинула брови. «Конечно, - сказала она, и словила языком капли с нижней стороны ложки, - разве что-то есть важнее? У меня будет трое, все такие же финансовые гении, как я». Она рассмеялась, а Киеши влюбился. Они начали встречаться вскоре после того, как Киеши свободно задышал. Теперь вместе пропадали в библиотеках и брали друг другу обеды в университетских столовых. Хьюга был первым, кто поздравил Киеши, признавшись заодно, что это он тогда подбил Мию нанести визит. «Я едва ее знал, - возмутился Киеши. – Как у тебя язык повернулся попросить о таком незнакомого человека?» «Я на согласие и не рассчитывал, - возразил Хьюга, допивая пиво и жестом заказывая еще порцию. – Она сама подошла и спросила про тебя. Я подумал, что может, она имеет на тебя виды и рассказал. Слушай, чего ты морщишься? Только благодаря моей просьбе ты сейчас сидишь здесь и пьешь со мной пиво, а не лежишь сухой горсткой в белой вазе за стеклом». «До этого бы не дошло…» - начал Киеши, но под выразительным взглядом стушевался и просто поблагодарил. Еще через три года, когда оба сменили университетские стены на офисные и старательно прокладывали путь наверх: Мия в Мизухо, а Киеши в Никкен Секкей, - старый дом было решено продать. Предложение внесла Мия, и оно стало причиной их первой крупной ссоры. После двухнедельного безмолвия у Киеши на пороге появились Хьюга и пакет с двенадцатью банками пива. Банки одна за другой пустели и выстраивались под столом в длинную пустовесую шеренгу; в алкогольном мареве гуляло эхо воспоминаний, звучали пахнувшие школой и баскетболом имена. Потом Киеши обнаружил пачку лежалых сигарет, и они с Хьюгой раскуривали их, сплевывая от крепости, а когда навалилась сонливость, шатаясь, поддерживая друг друга за локти и ежесекундно извиняясь, искали запасной футон и конце концов уснули в обнимку на футоне Киеши, трогательно разделив найденное в сундуке шерстяное одеяло. Утром же, ежась от холода, сошлись на кухне. Подложив руку под висок и гоняя чаинки в маленькой чашке, Хьюга наконец поднял эту тему. "Ты на ее стороне?" - спросил Киеши, едва услышав имя Мии. Нет, Хьюга не был на ее стороне, но как рачительный друг искал их примирения. Разделяя чувства Мии к этому обветшалому, с каждым днем все сильнее разрушающемуся дому с текущей крышей, ледяным полом зимой и источенными короедами балками, он также понимал Киеши, выросшего в этих стенах с обожаемыми бабушкой и дедушкой. "Я не сделаю этого, - твердо сказал Киеши, опускаясь на татами и придвигая к Хьюге горячий рис, соленую редьку и ломтики яичного рулета. "Дом разрушается, - ответил Хьюга. - Еще немного, и здесь будет опасно жить, а тебе не хватает денег даже на его содержание". В его словах не было лжи: дом уже с десяток лет влачил дряхлое свое существование, попеременно то охал и скрипел в пустом раздражении, а то замирал в глубоком стариковском безмолвии; горестно вздыхал ночами, мучаемый бессонницей и ворчал по углам странные, одному ему известные речи; трясся при нашествии громких, суматошных детей, временами забегающих поиграть и, пугаясь дурашливой небрежности, униженно обсыпал их головы трухой. О его немощности заговорили давно, сначала изредка и вскользь вспоминая, что неплохо бы кое-что подлатать, потом все чаще перебирали места, требующие ремонта; таких мест становилось все больше, и ремонт им требовался все основательней, но все эти разговоры смыло удушливой волной болезни и скорой смерти. Высокий худощавый господин из налоговой службы, в костюме и с дорогим дипломатом навестил Киеши через год после одинокого существования. Чопорно сверкая запавшими глазами и маяча аккуратно скрепленными листами, гнущимися от непомерных цифр, он сообщил, что последние три года по вине молодого хозяина дома он и страна лишились семизначной суммы и нужно ее вернуть. Киеши взял протянутые бумаги и пробежал глазами по ровным строкам. После он отдал все деньги, что были, и продолжал платить непомерные для него суммы, едва успевая погашать взятый на обучение кредит. Киеши выживал и больше не думал о ремонте; дом увязал в предсмертной дремоте, смиренно наслаждаясь своим угасанием. Теперь за него вовремя выплачивались все налоги, его мыли и баловали тишиной, но жизнь из него утекала вслед за старыми его хозяевами, которых он знал с рождения, и вместе с этим истаивала надежда на его восстановление. Киеши не желал этого принимать. Хьюга тяжко вздохнул, копаясь в рисе и избегая проницательного взгляда Киеши. «Когда ты был у нее?» - донеслось внезапно, и Хьюга воспрянул духом. «Заезжал вчера, - ответил он, натыкаясь на сумрачный блеск глаз под сведенными бровями и многозначительное молчание. – Она переживает, - Хьюга зашел с другой стороны, - У Мии-чан кожа стала почти прозрачной и круги под глазами». «Мия-чан работает за пятерых, - отрезал Киеши. – Поэтому так и выглядит». Хьюга положил палочки и отодвинул миску: «Я понял тебя. Ради дома ты готов пожертвовать отношениями, но хотя бы не теряй лицо. Мие-чан тоже жаль этого места, - Хьюга с хрустом поднялся. – И мне жаль, Киеши, однако я вижу, как он вытягивает из тебя соки, как ты бьешься, и все напрасно. Воспоминания хороши, когда не мешают будущему. Подумай об этом». Хьюга пошире раскрыл створку седзи и вышел наружу. Киеши поднялся за ним. «Меня коробит не то, что она предложила продать, - сказал Киеши, прислоняясь к столбу и наблюдая, как Хьюга натягивает сырые от росы кеды. – Я ожидал чего-то подобного, зная ее здравомыслящий характер. Но она не видит в продаже ничего страшного. Для нее продать дом все равно что продать старые кроссовки. Это надо сделать, чтобы двигаться дальше, сказала она, даже не подумав о моих чувствах. Ты, Хьюга, знаешь, что значит для меня это место. Что я должен сделать, чтобы поняла она?» «Значит, в этом дело? – спросил Хьюга, вставая и отряхивая штаны. – Тебе всего-то нужны правильные слова, чтобы решиться на такое? Мия-чан, и правда, скупа в том, что касается сантиментов, но я могу сказать тебе за нее. Я знаю, что значит для тебя это место, и знаю, что раньше здесь была твоя семья. Теперь у тебя есть человек, готовый стать твоей семьей, но ты отказываешься от него. Да, не смотри так, очевидно, что твой выбор сейчас стоит между Мией и домом. Ты не сможешь сохранить обоих, Киеши, - Хьюга развел руками. – К сожалению, не сможешь». Он пошел к выходу, помахав на прощанье рукой из-за плеча, и скрылся за тяжелыми выцветшими воротами. Киеши сел на запыленные доски и, погрузив ладони в волосы, уткнулся лицом в колени. Он сидел так, не слыша шума с дороги и трескотни многочисленных прохожих, пока солнце не стало клониться к горизонту. Потерев обветренные глаза и сделав несколько быстрых движений, чтобы размять тело, Киеши пригладил всколоченные волосы и отправился убирать брошенный завтрак. В этот вечер он попрощался с домом. Продажа свершилась на удивление, быстро, словно некто вел их невидимой рукой. Во всех службах гладко подписывали бумаги и, деловито подышав, лепили красные печати. Дом выкупил некий художник. Очень известный автор сюрреалистичных картин, качал головой его поверенный, а Киеши никак не мог запомнить их имена и понять, зачем тому, кто занят современным искусством, покупать агонизирующее строение. Киеши подписал все бумаги, скрепил их своей личной печатью и не успел перевести дух, как снова пришлось выуживать печать и подписывать ворох бумаг – теперь на апартаменты, выходящие окнами на юго-восток, и с видом на далекую Токийскую башню. Киеши шлепал печатью и подписывал, Мия неустанно следила за честностью сделки, и вот наконец в гладкой безликой папке вручили то, что теперь представляло его имущество. Киеши взял ее и облегченно выдохнул. Мия предложила недвусмысленный способ отметить покупку, но жить вместе отказалась. Никаким уговорам не было дано поколебать ее решение, и помня свои недавние бесполезные попытки достучаться до нее, Киеши уступил. Новое жилье горделиво посматривало на нового хозяина надежными крепкими стенами, высокими потолками и исправно работающим краном в ванной. Первый год Киеши спал на футоне, ел за маленьким столиком, перекочевавшим из старого дома, пока не стало хватать денег на друга-коллегу из дизайнерского отдела. Тот в мгновение ока наполнил комнаты кожей, стеклом и обесцвеченными красками, а Мия, попав впервые в их объятия, радостно закружилась. Теперь ее возлюбленный жил в подходящем ему месте. Но все же в решении жить отдельно Мия оказалась непреклонна, и Киеши смирился. Оба без продыху трудились над будущим, а становящаяся все более крутой карьерная лестница, как известно, не терпит к себе пренебрежения и не мирится с главенством уютных семейных вечеров. Только спустя несколько лет, когда веха бесконечного разгона прошла, стало возможным замедлиться и наконец дать себе передышку. Киеши зашел в магазин и вышел с маленькой коробочкой в кармане. Вскоре сделал предложение, а под тонкими пальцами раскрылось бархатное нутро с сияющей каплей посередине. Но Мия не обрадовалась. Она в замешательстве смотрела на ладони, и ее губы не вспыхивали счастливой улыбкой, как всегда воображал Киеши. Наоборот, она как-то по-детски приопустила уголки и бегло подняла взгляд. А потом схлопнулись створки, погружая во мрак предвкушение торжества, и Мия опустила коробочку на столешницу. «Я не могу дать ответ сейчас» - глухо сказала она, смотря в сторону, где обедала пожилая чета. Повисло молчание. Киеши сцепил пальцы в замок, сжал кисти. «Почему?» - спросил он. «Пока не могу, - поправила себя Мия. – Я не ожидала. Прости, Киеши, я просто не ожидала». Мия наконец посмотрела на него – глазами, просящими сожаления и понимания. Киеши был знаком этот взгляд – предложение застало ее врасплох, а, значит, Мия не догадалась, не просчитала его возможность; не смоделировала свой ответ и будущее после него. Это было непонятно: они столько вместе, давно сплелись знанием друг друга, привычками и мыслями, его поступок уместен – отчего же Мия так удручена? Киеши спросил, на что прозвучали обернутые в тяжелый вздох слова: «Я должна обдумать. Тебе ли не знать – скороспелые решения не по мне. Дай мне немного времени». Мия подвинула коробочку с кольцом. «Подаришь ее снова. Когда я дам ответ». Киеши открыл глаза – он сидел на полу, привалившись спиной к холодному камню кухонного стола. Казалось, с той встречи прошла вечность. Пропасть пролегла между тем Киеши и настоящим, разорванным чужим безумием и непреклонностью. Плеснуло страхом – одиночество, настоящее, а не привидевшееся в плохом сне, как это бывало раньше, сжало изнутри. Киеши терял не раз, но именно сейчас пустота, совершенно невыносимая, накрыла его ледяной своей крышкой, забрала дыхание и стук сердца, остановила течение крови и погрузила на черное дно безразличия. В следующий раз очнулся в сумерках. Неприятно давил мочевой пузырь. Киеши поднялся и обессилено прислонился к стене. Мысли о Ханамии не отпускали, как сильно он въелся в плоть, неужели за всю жизнь Киеши так и не избавится от его все еще ядовитых отметин. Возможно, все было бы по-другому, если бы когда-то Киеши не совершил тот мелкий, несерьезный и, как оказалось, роковой проступок. Он стал исходной точкой. Вовсе не делимый на пятерых титул и не травма во время матча, впервые окрасившая имя Ханамии Макото черными красками эмоций, положили начало их совместному безумию. Темный веер юбки и вытянутые на цыпочках девичьи ноги, ворох длинных волос и заломленные на темно-зеленой спине тонкие руки – человек, склонившийся над маленькой фигуркой, оказался капитан Кирисаки, принимающий личное поздравление болельщицы после только что случившейся игры с Шутоку. Здесь, в гулком коридоре, влажные звуки поцелуя и тихий выдох, когда пальцы сжали белую под форменной рубашкой грудь, показались оглушительными. Ханамия вдавил девушку в стену и, просунув колено ей между ног, почти усадил на себя. Его желание было настолько открытым и жадным, что Киеши обожгло стыдом от того, каким уязвимым Ханамия выглядит сейчас со стороны. Шаг назад. Пылали уши, зачастило сердце, подгоняемое собственным, неуместным интересом; рука Ханамии проползла в распахнутый воротник, оттянула голову назад, открывая пульсирующую жилкой шею, тонко ахнули пунцовые, искривленные страстью губы. Шаг назад. Киеши сглотнул и вдруг заглянул в остановившиеся на нем глаза. Девушка вскрикнула, извернулась, отталкивая Ханамию, вынуждая его прерваться и недовольно посмотреть через плечо. «Простите, - пробормотал Киеши, отступая за поворот, и неловко вскинув ладони, повторил: - Простите». Расплата началась на следующий день. Она приняла облик Ханамии, скрытый ненадежной тенью отцветающей сакуры. В слепящей пелене дня он казался вялым черным контуром, по недоразумению приглашающим жестом указавшим на пыльную землю около себя. Киеши мимоходом оглянулся: никого знакомых, но приближаться все равно не стал. Тогда Ханамия сам вальяжно скользнул из-под дерева и не спеша подошел. «Понравилось?» - сухо спросил он вместо приветствия. На его облепленной солнечным жаром макушке запутались три лепестка, и Киеши все скатывался к ним взглядом – слишком ярко горели они на волосах, гладких, словно лишенных силы трения. Киеши подавил желание смахнуть неожиданное убранство, отдав это право ветру, вместо этого дружелюбно улыбнулся. «Это, правда, вышло случайно». «Я не об этом спрашивал, - отбрил объяснение Ханамия. – Я спросил – тебе понравилось?» «Не понимаю, что ты пытаешься узнать», - досадливо пробормотал Киеши. А Ханамия шагнул вперед и, вытянув шею, заглянул Киеши в лицо, от этого предательски покрасневшее. Протянулось молчание. Киеши косился вниз, отмечая, что впервые видит Ханамию так близко, – под опушенными ресничным дымком веками, на матово-серой радужке, линии складывались в его, Киеши, собственное отражение, а на розовой от загара щеке размочалился кончик пряди. Мимолетный отпечаток, – но так уже случалось, – он замечал что-то совсем обычное, бессмысленное в любой другой миг, кроме этого, - и после видел это всегда. И сейчас Киеши разглядел вдруг лицо напротив. Он сразу отвел глаза, но поздно, его прочитали, и ушей коснулся беглый смешок. «Понимаешь, - вкрадчиво протянул Ханамия и другим, будничным, голосом сообщил: - Она сбежала сразу после тебя. Место разонравилось». Присутствие Ханамии стало тяготить. Его появление, гладкий, намеренно тихий голос, неудобные вопросы грызли нервы, тая непонятную угрозу. Тренировка вот-вот начнется, наверняка, кто-нибудь из команды пойдет мимо. «Надеюсь, ты не станешь мстить на площадке?» - вяло спросил Киеши. «Полагаешься на мою порядочность? Киеши отрицательно покачал головой. «Правильно, - удовлетворенно сказал Ханамия, - но на площадке ты теперь не интересен». Киеши удивленно вскинул брови, но Ханамия уже отвернулся, небрежно взмахнув рукой. По коричневой утоптанной земле метнулись розовые крупицы. Потом они виделись так, как сходятся в одной точке и разбегаются два идущих навстречу поезда. В этих встречах не было ни времени, ни слов, но оставался мимолетный шлейф осязаемости другого человека – то обнимающего спинку кресла, ниже по косой, с кривой округлого плеча и черной прядью на нем; а в другой раз сквозь топь разговоров, мишуру голосов долетает именно эта манера переливать гласные и рождать звук глубоко из горла. Была и совместная игра, самая обычная, лишенная ожидаемых остроты и эмоций, и этим удивившая всех, кроме, возможно, самого Ханамии. Он так и не приблизился в промежутках, скрываясь на периферии зала, но желание победы однажды столкнуло их под корзиной, и когда Киеши вернулся домой, как обычно принеся на влажной ткани майки букет чужих запахов, он мог поклясться, что среди них явственно выделяется один, щиплющий нос дух Ханамии. Когда майским вечером Киеши шел болеть за Кайджо, он держался за надежду, что гроза минует его, ветер, бушевавший в его мятущейся душе уже месяц, стих, оставив после себя пустую звенящую оболочку, и стало достаточно мелькнувшего впереди серого знакомого контура, чтобы она треснула и ссыпалась внутрь себя мелким щемящим крошевом. В свете прожекторов размывались прозрачные фигуры игроков и пестрели возбужденными лицами трибуны напротив, тянулся густым смогом волнообразный хор криков, в середине второго периода Киеши, успокаивающе хлопнув по плечу недоуменного Хьюгу, наконец вырвался в благодатный холод фойе. За все время не найдя Ханамии, он облегченно перевел дух - вероятно, его глаза и выдохшийся разум тогда, перед входом, ошиблись. Киеши направился в туалет и долго мыл руки, а потом держал кисти под холодной струей в надежде, что ее холодность просочится сквозь кожу и охладит раздражение. Когда пальцы онемели, Киеши закрыл кран и, обсушив руки, направился к выходу. Толкнул двери и запнулся. В коридоре к стене напротив привалился Ханамия. При виде Киеши он склонил голову набок и скучающим тоном спросил: «Ну что, теперь готов?» и, не дожидаясь ответа, схватил за рукав и стремительно потащил за собой. Несомненно, он все знал наперед: и время, и путь, и место. Согласие взрастило в нем уверенность, уверенность договорилась с бесстрашием, оно же пробудило действие. Ханамия вел, не отвлекаясь на далекие взлетающие приступы ликования болельщиков, пропуская удивленные взгляды и смех, - а Киеши послушно шел вслед. Самая обыкновенная дверь скрывала пропасть, в которую рухнули оба, едва щелкнул замок. В глаза ударило сплошной темнотой, а в ноздри – старым запахом пота. Чужая ладонь скользнула по плечу и тут же грубо отбросила Киеши назад, к гладкому дверному полотну. По спине прошел дребезжащий зуд, в ушах зашумело; волна оторопи выбила из легких воздух, и Киеши начал шумно выдыхать, но до конца не успел - его рот запечатали губы Макото Ханамии. Киеши сжал пальцами обветренную саднящую кожу нижней губы – за много лет это воспоминание не потеряло остроты. Ханамия всегда оказывался далеко впереди: его воображение, рассуждения, смелость лежали за гранью постижения. Это была игра в догонялки, но сколько бы Киеши не бежал, Ханамия неизбежно оказывался вне досягаемости. То, к чему Киеши готовился, для Ханамии было естественным. В его голове не существовало неправильности и оглядок, но были инстинкты и желание. Они без раздумий толкнули его в объятия мужчины, до этого вызывающего лишь неприязнь и досаду, отдали ему тело, поменяли ход мыслей. Такое попрание условностей одновременно страшило и пленяло Киеши. Он отвечал на поцелуй непривычно твердых губ, впускал бесцеремонный язык глубоко в рот, проседая под незнакомой доселе откровенной жадностью, с ужасом открывая, что тоже возбужден, а руки вжимают в бедра плотную живую черноту, жарко стенающую низким волнующим голосом. Казалось, прошла вечность, прежде чем их, красных и растрепанных, снова исторгло на свет. Долетало эхо шума – матч кончился и коридоры мерно наполнялись клокочущей людской массой, отсюда еще не видимой, но отчетливо приближающейся. Ханамия быстро повернулся к Киеши, взлетел по нему взглядом и, потянувшись, сноровисто пригладил всколоченные волосы. Киеши ошеломленно воззрился на него. «Иди», - небрежно приказал Ханамия, отводя глаза, и легонько толкнул его в плечо. Сам же, не прощаясь, сунул руки в карманы брюк и зашагал в обратную сторону. Киеши так и не спросил «почему?». Почему Ханамия возжелал его? Почему так распределил роли? Почему не сопротивлялся? Задай Ханамия эти вопросы ему самому – Киеши не ответил бы вразумительно. Время их короткого умопомрачения оборвалось так скоро, что он не успел истолковать собственных чувств, чужие и вовсе остались подлинной загадкой. - Куда же мы себя завели? - пробормотал Киеши, отлипая от стены и, шатаясь, пошел в спальню. Голова коснулась подушки, и одновременно с этим тишину квартиры прорезала трель звонка. - Во что ты превратился, - не то сказала, не то спросила Мия, взирая с холодной брезгливостью. – Впусти. Она зашуршала упитанными пакетами и, оттеснив Киеши плечом, прошла внутрь, на кухню, где тут же принялась деловито закладывать стол покупками. - Что это? Устроим пир на моей могиле? – спросил Киеши, складывая руки на груди. - Ты знаешь, что тебя уволили? – игнорируя выпад, вопросом ответила Мия. - Я сам уволил себя. - Как глупо. - Моя копилка бездонна. Мия пронзительно посмотрела на него и не ответила. Она пошла к холодильнику и вдруг наткнулась на разбитый стакан, осторожно подняв осколок побольше, покачала головой. - Тебе сколько лет, Теппей? Потом закатала рукава и, присев на корточки, начала собирать стекло. - Он случайно разбился, - сказал Киеши. – Я помогу собрать. Он двинулся было к ней, но Мия замахала рукой: - Иди в душ. И не выходи оттуда полчаса, - она покосилась из-за плеча и сурово повторила. – Полчаса, понял? За полчаса Мия, конечно, не успела. Киеши наблюдал за ее быстрыми, словно птичьими, перескоками и выжидательно молчал. Он расточал ароматы мыла, пены для бритья и мяты; влажно пахли волосы и чисто – смененная одежда. Мия, заложив мешающие пряди за уши, споро наполняла чашечки маринованными овощами. Тек пресный запах распаренного риса. Тишина мыслей, шипение на плите, цоканье металла о фарфор, - все это наполнило воздух чем-то совершенно обыденным, житейским. Так могли протекать их семейные ужины. Киеши подпер подбородок ладонью и, прикрыв веки, очутился в одном таком вечере – усталом и бестревожном. По спине пробежала дрожь от ленивой, расслабляющей томности. Заструилось по лицу тепло. - Эй, - сказала над ухом Мия, - Просыпайся. Киеши открыл глаза, перед ним исходил жаром рис. Мия сидела напротив, подозрительно глядя из-под челки. Ее щеки пунцовели, обеляемые невесомыми белесыми завитками пара. Себе она положила совсем мало, больше для поддержки, чем для насыщения. Сейчас, запретная для него и в то же время невероятно домашняя, Мия предстала в новой, прежде невиданной красоте. - Зачем ты вернулась? – тихо спросил Киеши. – Не для того же, чтобы меня накормить? Мия фыркнула. - Я догадывалась, что увижу тебя именно таким, - заявила она, посмотрев на него. – Тебе же не впервой, да? – Киеши вздрогнул, а Мия со вздохом продолжила: - Не питай особых надежд, я здесь больше из-за себя. Я слишком много вложила в наши отношения, Теппей, чтобы так запросто отказаться от них, - Мия поковыряла палочками рис и, облизнув их, опустила поверх чашки. – Ты же знаешь, рассудок я ставлю выше сердца, поэтому твое предательство, каким бы жестоким оно ни было, я склонна рассматривать как возможность сильнее закалить характер, - она всмотрелась в окаменевшее лицо Киеши и обдуманно продолжила: - Мы не вернемся назад, а мои чувства к тебе не станут прежними. Но наше будущее устраивает меня, и, думаю, ты и сам не желаешь его лишаться. Какие глупости она говорила, устраивающее обоих будущее – разве оно возможно, после того, что произошло. Мия всегда обреталась в какой-то другой плоскости, которую Киеши много раз примерял на себя, и каждый раз проигрывал уже на этапе ее осмысления. Всеобщая правильность игнорировалась, если шла вразрез с ее планами, Мия пестовала собственный путь, не ограничивая себя чувствами других людей. В том, что она сидела сейчас напротив Киеши, был смысл для нее, но не для него. - Ты решила вернуться, - утвердительно сказал он. Мия кивнула. - И переехать. Придется подождать со свадьбой, но жить теперь я планирую с тобой. - Как же ты собираешься быть со мной теперь, после того, что узнала? - Я переборю отвращение, - просто сказала Мия. Киеши смотрел во все глаза. Произнесенные слова несли одновременно надежду и замешательство. Волоски на руках встали дыбом. Мечты, которые он лелеял столько лет и совсем недавно сожженные его ошибкой, снова обрели явь, но теперь казались искалеченными, как и гнетущее заявление, произнесенное будничным тоном. Мия приняла решение, Мия вернулась, и без сомнения ей удастся изменить отношение в угоду себе, но что было делать самому Киеши? Он провел ладонью по лбу, вытирая несуществующий пот. Голова шумела, он едва не падал со стула от внезапной слабости. Картина их будущности предстала перед ним. Возвышалась Мия, сбросившая себе под ноги новые правила игры, а его, Киеши, воображение отказывалось ставить рядом, настойчиво помещая чуть поодаль, а при каждом приближении к ней, вымарывая с него все краски. В дурной тишине снова заговорила Мия. - Я знаю, о чем ты размышляешь, - сказала она. – Тебе кажется, что потеряв положение, ты разочаруешься в нас. Этого не будет. Ты слишком гибкий, чтобы долго мучиться изменениями. В конце концов это я сделала шаг назад - к тебе. Ради нас пожертвовала своей гордостью. Не думаешь ли ты, Киеши, что и тебе стоит поступиться чем-то? - Задетое честолюбие вернуло тебя назад, - разлепив губы, пробормотал Киеши. – Ханамии удалось расколоть камень, теперь и мне легко заглянуть внутрь. Мия недоуменно вскинула брови. - Хьюга как-то сказал, что я стал видеть в тебе семью, но не человека, - отрешенно говорил Киеши. – Однако он не задумывался, кем видишь меня ты. Час назад я считал, что быть твоей семьей – вершина моих желаний, и неважно, что человека ты во мне вообще никогда не видела. Это казалось неважным – быть в глазах другого не частью его мечты или планов, - Мия вздрогнула, - а всего-навсего иным человеком. Сейчас, когда ты здесь, я понял, как ошибался. Мне жаль, Мия, что я не понял тебя раньше. Я заставлял тебя быть моей частью, а теперь ты то же самое собираешься сделать со мной. Наверное, даже обладая чудовищной гибкостью, я бы не хотел быть тем, кого весь остаток жизни будут переставлять твои холеные руки. - То есть ты отказываешь мне? – изумленно спросила Мия. - Именно. - Как это возможно, Теппей? – она рассмеялась. – Ты не в том положении, чтобы отказываться от меня. Посмотри, во что ты превратил себя за эти дни. Можно ли быть еще более жалким и беспомощным, чем ты сейчас? В этом мире нет никого, за кого ты можешь держаться так же крепко, как за меня. Даже Хьюга не способен выдержать твою мягкую, набитую пухом душу. - Не вплетай сюда Хьюгу, - поморщился Киеши. – А мои страдания не имеют к тебе отношения, Мия, уж прости. Ты часто кусала меня, но никогда не умела причинять должной боли. Даже после сегодняшней попытки тебе не сравниться с тем, кто еще в далеком прошлом умел выворачивать меня наизнанку. Мия хлопнула ладонями по столу и резко поднялась. Скатились палочки с чашки, упали рядом с тихим двойным стуком. - Не понимаю тебя. Какие странные обвинения. Нет бы радоваться, что я вернулась, согласиться на предложение. Ты же толкуешь о каких-то нелепостях. Что, и правда, до сих пор не исцелился от Ханамии Макото? Киеши дернулся, вцепился взглядом в Мию, надменно возвышающуюся над ним. - Откуда… Хьюга?! - Разумеется, - кивнула Мия. – Неужели ты думаешь, что я вернулась, прежде не узнав всей подноготной твоих с Ханамией отношений? И, даже зная о твоем постыдном прошлом, я здесь, почему ты не ценишь этого? - Вряд ли ты имеешь право называть его постыдным, ничего в действительности не зная… - О, прошу тебя, - перебила Мия, повышая голос, - только не начинай делиться воспоминаниями. Оставь хотя бы немного уважения к себе. Достаточно того, что я услышала, можешь как угодно оправдывать себя в своих собственных глазах, но не марай своим прошлым меня, - она перевела дух, сказала уже тише: - Ты ненормальный, Киеши, слепой, отказываясь от меня, чего ты ожидаешь? Какое будущее видишь? - Я его не вижу, - признал Киеши, опуская голову, - ни с тобой, ни без тебя. Мия подошла к нему, обдавая запахом дорогих духов и жареных овощей, провела ладонью по влажноватой макушке. - Ты ведь умеешь только строить, - мягко сказала она, - разрушать не в твоих силах. Ханамия – вот кто пляшет на осколках наших отношений. Сумасшедший, в чьи руки мы поневоле вложили свои судьбы, - не поддавайся ему, Киеши, - Мия обняла руками его подбородок, потянула вверх, заглядывая в глаза. – У него больше нет над тобой власти, как когда-то я исцелила тебя от него, так и сейчас исцелю. Она потянулась губами вниз, но большая ладонь, запечатав ее рот, перекрыла ход дальше. - Есть разные пути разрушения, - устало сказал Киеши. - Ханамия сделал это открыто, ты – невидимо, и не только для меня, для себя тоже. С твоим возвращением оно и началось – это разрушение, и на осколках не Ханамия будет плясать - мы сами. Уходи, Мия, это правильно, что ты меня презираешь, не жди, что получится перебороть, этот подвиг имеет срок, ждать который я не хочу. Мия задрожала, резко отпрянула. Сощурив глаза, оглядела жалко сгорбленную фигуру перед собой, а потом, фыркнув, быстро направилась к выходу – последние слова отбросили Киеши за границу ее прощения. Мия держалась достойно до самого конца. Скупо обулась и, подхватив сумку, коснулась дверной ручки. - Хьюга ждет встречи с тобой, - сочла нужным сказать она перед уходом. – Я попросила подождать, но надолго его не хватит. Подготовься к разговору с ним лучше, чем сейчас, если не хочешь потерять и друга. Стоило телефону обрести жизнь и запестреть значками, как экран потемнел и высветил имя Хьюги. Избегать его теперь бессмысленно, не ответь сейчас – Хьюга объявится на пороге. Киеши ответил. - Эй, - зло проговорил динамик, - жив там? Киеши подтвердил, что жив, и в ухо облегчено выдохнули. Хьюга настаивал на встрече, и голос не скрывал его взбешенного состояния. Киеши смиренно попросил выждать, дать время прийти в себя, но напрасно, через три часа, заявил Хьюга, на набережной парка Хамарикю. И пусть только Киеши попробует опоздать. В парке было солнечно и очень сухо, даже сень деревьев скупилась на прохладу, дозволяя объятья рваной тенью, но не более того. Пробираясь по лабиринту облитых цветочными запахами тропок, в декорациях лимонников, магнолий и причудливо искривленных столетних сосен, Киеши воодушевленно приближался к набережной парка, а когда достиг древесной границы и ступил на поле с выцветшими плешивыми бобриками недавно подстриженной травы, сразу увидел вдалеке знакомую черноволосую макушку. Хьюга сидел на одной из голубовато-серых, будто из прошлого столетия, лавочек и, наклонившись вперед, созерцал убеленный небом канал и прямоугольник насосной станции напротив. Трава зашуршала под подошвами, и Хьюга по-особенному медленно оглянулся. Он терпеливо ждал, пока к нему подойдут, и принял исходивший вертикальными потеками запотевший стакан чая с полурастаявшей колкой стружкой над светло-коричневой толщью. Киеши устроился рядом и потянул через трубочку ледяную горчащую жидкость. Хьюга пить не торопился. Вдоль канала подбирался к причалу пароходик. - Ты только скажи, - произнес Хьюга, - это из-за нашего прошлого разговора ты молчал? - Я просто не хотел увеличивать долг перед тобой, - отозвался Киеши. Хьюга усмехнулся: - Пожалуй, это весьма глупое объяснение от человека, который снова по своей воле решил оступиться. Такого исхода ты ждал, когда позволил Ханамии вернуться? - Не такого, – с улыбкой признал Киеши. – И я прошу прощения, что не доверился тебе, ближайшему другу. Но причину ты и сам знаешь, вы с Ханамией друг другу противопоказаны. - Рад, что на этот раз ты не разучился смеяться и не нужно собирать тебя по кусочкам, - сухо сказал Хьюга, отставляя стакан на дощатую рейку сидения. – Только паршивости ситуации это не убавляет. Ублюдок добился, чего хотел. Киеши хмыкнул. - Как далеко ты собираешься зайти? – спросил Хьюга и пояснил: - Я говорю о Мии. Ты ввернул ситуацию против нее, мстишь за отказ выйти за тебя? Если так, клянусь, Киеши, я тебя ударю. - Ты же сам в это не веришь. - Не верю. Но о другом объяснении слишком жутко думать. - Тем не менее, оно будет вернее. Хьюга резко повернул голову: - Даже не смей заикаться об этом. Прошлое повториться не может, - Хьюга замотал головой. – Ни один человек не захочет пережить такое снова. Ошибка – на то и ошибка, чтобы, совершив ее раз, суметь обойти в следующий. - Посмотри на меня, разве я похож на себя прошлого, - вздохнул Киеши. – Я отказал Мие не из-за Ханамии, а потому что мы тянем друг друга в разные стороны. - Это не новость, - вставил Хьюга. - Ее уход был верным решением, возвращение – криком рассудка. Однако Мия ошибается, когда думает, что он главенствует над ее сердцем. Она просто не любит замечать, когда ее поступки диктуются душой, - Киеши выдержал паузу и тихо закончил: - У меня с ней больше нет будущего, Хьюга, я лишил себя этого камня и мне жаль, что от этого больнее всего тебе. Тот процедил: - Замолчи, слышать не хочу. Не из-за него, значит, да? – Хьюга фыркнул. – Опять лжешь себе, я думал, ты отучился это делать. Но вот Ханамия снова появился, снова нашел, как влезть в твою жизнь, и ты, зная, чем это закончится, как же можешь идти ему навстречу? - Хьюга, как хорошо ты знаешь его? - Киеши закрыл глаза и откинулся назад. – Все эти дни я перебираю его слова, его действия, я пытаюсь думать как он, но чем больше я влезаю в его личность, тем больше у меня вопросов. Столько лет не видеться, а потом с разбегу начать жить вместе. Верить в беспамятство и узнать, что все это игра. Разбить ему челюсть и выгнать - разве это называется «идти навстречу»? Тебя, - севшим вдруг голосом продолжал Киеши, - тебя, Хьюга, какая бы причина заставила решиться на такой подлог? Тот не ответил. Обнял ладонями лоб, стирая бисер пота. Какое-то время растекалась тишина, полная солнца и испаряющейся ватной сырости. Киеши запрокинул голову и вгляделся в лепнину облаков, нарастающую из-за белого зубчатого кольца башен за каналом. Тихо гудели станционные насосы, ерошило водную ленту за низким трубчатым ограждением. Пароходик причалил и задремал у пристани в полуденном оцепенении. Сонность окружающего пейзажа и Киеши накрывала слепящей прозрачной вуалью, но угрюмо притихший Хьюга, лишившийся опоры и цели и не подозревающий о том, что ему предстоит вскоре услышать, не давали воли закрыть глаза и отдаться далеким шумящим улицам и неспешному, будто вечному, течению воды. Хьюга тоже откинулся, поднял стакан, всколыхнул им густой воздух. Перекатились ледяные крошки. Киеши вздохнул. - Хьюга, я собираюсь найти Ханамию. Хьюга оторопело уставился на него. Было видно, как расширяются зрачки за стеклами очков. - Ненормальный, - в бешенстве воскликнул он, - о чем ты думаешь? Тебе, что, не хватило? Сколько раз он должен бросить тебя себе под ноги, вывалять в своей гнусности, чтобы ты наконец понял, за кого хватаешься? Киеши, не узнаю тебя. Посмотрись в зеркало, выглядишь, словно только что слез с больничной койки, а рассуждаешь, как брошенная школьница. Кого ты собираешься искать, что дадут его ответы? Киеши покачал головой и виновато улыбнулся. Ответа на этот вопрос у него не было. Хьюга возвел глаза к небу. - Ты удивительный человек, Киеши, - уязвленно сказал он,- кажешься прозрачным, пока не присмотришься, за все годы нашей дружбы, как бы я ни старался заглянуть внутрь, ты так и не пустил меня. Как другу скажу прямо, я против твоего решения. И не торопись рвать то, что называлось твоей жизнью все эти годы. Замену этому так просто не найдешь. - Не найдешь, потому что заменять уже нечего, - откликнулся Киеши. – Моей жизни сейчас не существует. Она осталась только в твоем желании моего благополучия, - Киеши испытующе глянул на Хьюгу. - Как друга я прошу дать мне шанс самому решить, что мне надо, даже если я сам пока не представляю, в каком направлении идти. - И что, именно Ханамию ты попросишь тебе в этом помочь? - Мне жаль, Хьюга, но Ханамии удалось то, что не удалось тебе, заглянуть внутрь меня. Преграды ведь никогда его не останавливали, и благородство ему чуждо, возвращение только подтвердило это. Хьюга с неверием смотрел на него. - Лучше замолчи, еще слово и я решу, что ты предвкушаешь эту ненавистную мне встречу, - враждебно сказал он и отвернулся. Чуть погодя едва слышно спросил: - Киеши, что мне сделать, чтобы оградить тебя от этой ошибки? Киеши со вздохом вытянул ноги и размял плечи. - Просто понять, что это не ошибка, - ответил он, рассматривая, как то соединяются, то разъединяются носы ботинок. – Даже у такого человека как Ханамия должна быть серьезная причина решиться на такое. Раздалось насмешливое хмыканье. - Серьезная причина? Тогда какая «серьезная причина» толкнула его вторично повредить твою ногу? – Хьюга поднялся и посмотрел на Киеши сверху вниз. - Вот что, Киеши, добротой и порядочностью Ханамии можешь обманываться сколько угодно, но не заставляй меня выслушивать эту чепуху. Я говорю тебе – Ханамия Макото – мерзавец и боли ты от него еще хлебнешь. Он было пошел прочь, но через несколько шагов остановился. Не поворачиваясь, сказал: - Если будет совсем невыносимо, будь добр, найди силы мне позвонить. Зашуршала трава за спинкой скамьи - Хьюга уходил не торопясь. Шаги позади вскоре стихли, и Киеши покосился на полный, отчетливо посветлевший стакан донельзя разбавленного чая. Через секунду ветер подхватил и развеял над водой запоздалую просьбу о прощении.