Слои

Его взгляду было доступно многое, но всё, что он мог делать – наблюдать. Люди – точнее, то, что от них оставалось – кричали, плакали, преследовали его, привлекали внимание, навязывали образы, желая что-то объяснить… Но вскоре уходили. Он не мог ничего изменить. Мог только смотреть, только слушать, только повиноваться. Что бы он ни говорил, ни живые, ни мёртвые не слышали его. Они все стояли на своём и рано или поздно исчезали из виду. Всё, что у него было, - это он сам. Только он сам никуда не исчезал, всегда здесь, всегда один и тот же. Своя собственная и единственная константа. Конечно, у него был дядя: он, его храм, его доброта, маленькая Нао тоже постоянно оставались неизменными, но Якумо просто не мог признать, что принимает всерьёз это постоянство. Нао росла, и только Иссин оставался упрям и спокоен. Мир был полон горечи и сожалений, и, наблюдая за ними, Якумо сам становился частью этого процесса, вызывая горечь и сожаление тех, кто оказывался с ним рядом. Конечно, где-то неподалёку всегда мельтешил детектив Гото, продолжая раскачивать маятник из их взаимных услуг и грубоватой дружбы, в которой никто из них никогда не признается. Конечно, всё это было. Конечно. Но он сидел здесь, в этой комнате, где мог быть один, и наблюдал, как группа подростков не осознаёт, что он наблюдает сквозь них за отражением в зеркале. Всё началось не с шума, издаваемого этим существом, а с зеркала. Она была первой, кто его заметил. Прикосновение. Сначала она заметила зеркало. Потом – пыталась коснуться его плеча в больнице. Дальше – попросила защитить её и взялась за край его рубашки. Потом её сестра спасла их, но из-за нерасторопности этого существа он не только получил по голове лопатой, но и был вынужден тащить её за руку, иначе она не стала бы двигаться. Она постоянно что-то требовала, не осознавая этого, постоянно наседала; она сразу заняла так много места, что он не заметил… Он не заметил, как она оказалась перед ним, транслируя свой страх, даже не пытаясь это сделать, вдруг вся в слезах на холодном полу его комнаты. Она ничего не делала намеренно, чтобы создать столько шума, но голова гудела, и всё, за чем он мог наблюдать, - она, временно находившаяся рядом, у которой все мысли сразу отражались на лице. Она была по эту сторону, и он мог до неё дотянуться. Это открытие поразило его, и он до последнего не верил, что его рука не пройдёт сквозь её силуэт, как это всегда случалось, когда он неосторожно пытался вмешаться в происходящее с чьей-то жизнью (или тем, что от неё осталось). Но всё получилось. Её плечо было плотным, тёплым, мягким, когда его ладонь легла на него. Она дрожала, плакала и шмыгала носом. Прикосновение. До семи лет Харука росла вместе с сестрой, которая всегда была рядом, но после того неудачного броска тепло исчезло: она всегда была одна, и ничего, кроме вины, с ней не было. Одиночество не покидало её, и непринуждённых прикосновений больше не осталось. Время в её семье навсегда остановилось. Но сейчас через ладонь этого холодного человека в неё проникало тепло, и всё было почти так, как если бы сестра была жива: она чувствовала тепло прикосновения и снова могла плакать, хотела она того или нет. И когда Якумо поднял на неё глаза, Харука ещё не знала, что через несколько минут она одним словом даст ему понять, что перед ним именно та константа, не признавать которую будет ещё сложнее, чем все остальные.