Улицы

говорила вернуться. куда? блядь, да ты давно уже умерла. мне моя мать - жена. пошли меня нахуй, мне так не достает боли, тело каменистое, хоть и лезвием вспахан, сука, ударь меня с размаха, я не плакал уже три года. избей меня, я ничего не чувствую, точно после отхода. кинь мне монету в карман бездонный, на случай вернуться, если захочешь. я бедный и бездомный, что перекуривает у подземки в час ночи, кинь мне монету своей блядской любви, пока я здесь, одинок и в тени, ебаный господь, я знаю всех вас: лжецов, воров и шлюх, волки, среди которых я как пастух: у меня у самого руки лучше любого мошенника, вчера своровал девчонке глазные линии, играя мне роль священника, она своровала мое уныние. в детстве над моею кроватью висело ружье, в одиночестве я гладил его горячую кожу. теперь в ломбардах пропадают бабло и чутье: Бродский, ну еб твою мать, ты убог и ничтожен. у меня бред и мания, я высматриваю миллиметры улиц: сухожилия дорог и костлявые здания, железнодорожный мост сутулится, я сам улица, лужи - водка в моих венах, вино в моих глазах, подъезды скулят, содрогаясь в стенах, синий винстон с нулевых и размякшая ява на обочине, мы все сами же это пророчили, менты не замечают, они за каждым углом, потрошу и вскрываю рубцы: менты не трогают детей, а трогают отцы. я себе и мент, и улица, и отец. ремнем по лучшему другу, когда выхаркиваешь: "пиздец", не хватит ни гражданских, ни мировых, потому его лезвие на моем запястье - то называют любовью святых. успокаиваю свою детку в ванной, она захлебывается красиво и дрянно: ее снова разъебашил новый мудак, пока я курил в соседней, туша о кулак. стоим, в тишине и трезвые: мне нечего дать и я отдаю ей лезвие. все заканчивается улицами, это бесконечные оды и панихиды, разгон на рапиде, цветные ликвиды, это кровь, сочащаяся сквозь асфальт, обочина на двоих и мертвая магистраль. после девятого кошмара подошел к зеркалу, а руки освежеваны, и оно поковеркалось. далее механизмы: хруст и злость, осколки, звон. и снова, просыпаясь - белесый потолок, чернильный пол. улица, целуй меня, улица, глотай меня, я скучал по тебе, созывая со дна. как мудака и тварь, ударь меня, ударь. никого не люблю, все чувства - иллюзия слабости, они разъедают признак масштабности, есть ярость и ненависть, исследуемые страданиями и годами. есть исписанные подъезды и стопка с бомжами. мне вечно семнадцать, я - зарождение, взрыв и млечность, беспечный и бессердечный. год смерти начался с года жизни, когда я впал в бесконечность. не оглядывайся, не то заметишь, пока весь в загонах и бредишь: раз-два и ты мертв. пиф-паф, выебу тебя на пустыре, полуголая постанываешь на мне, завораживающая на сухой траве, но у меня вся спина в шрамах и синяках, на осколки молится разхераченная спина, искупительная боль и кожа в клочья, только тогда я кончу. вся жизнь - предсмертная галлюцинация, твой голос, как из хуевой рации, бывает, мне пиздецки страшно, когда в изоляции я слышу звуки твоих интонаций. может, моя мать все таки задушила меня в колыбели, может, мой отец все таки проткнул мне вилкой шею, может, я был тем выкидышем и не было никакого брата или иных жертв, был только я и смерть, улицы и смерть, святая троица: лезвие, вино, ява, пустая кухня, сороковая, шрамы, бесконечность, ночь, одиночество, революция, ясность, пророчества, бессоницы, кошмары, ледяная вода, деньги, задворки, ненависть, пустота, пустота, пустота. святое писание, полное изуверств, заканчивается на эпиграфе: я, улица, смерть.