Улицы

шляешься не пойми с кем, и видишь себя в зеркале, среди облезлых стен что исковеркали себя рассветной гарью лишь беспробудной тварью. пьем и пьем, не той, кто будет ждать, бьем и бьем, кого разрешено предать, выкуривая пачек пять в хмеле ночном. что-то вгрызается в шею, изнутри выгорая, колебая трахею ядерной бомбой наверное, осталось совсем немного до трех ноль нольного тромба. мое окружение - хрипящие дети, боящиеся узреть в отражение дурное совершеннолетие. брошенные и разбитые дети, умеющие торчать и трахать, но не умеющие плакать. ох, детка, слезы не помогают, это как петля, что, сжав хребет, его ломает. слезы лишь толкают тебя в лужу твоей безысходности, как провинившуюся шавку: шавка скулит и корчится от нечеловеческой боли, гавкать не хочется. не описать ни одним гениальным текстом, даже имея при себе депрессанты и соли, то, от чего не спасут богомолие, суициды, самоконтроли, слезы лишь бросают тебя в океан бесконечного алкоголя, и, держа пистолет, говорят, что выхода нет, выхода нет. но пистолет без отдачи, и звук смягчен. кто ступал на район, говорил мне на первой же кислоте, - это блядская неудача, растертая в пустоте. они говорят, это потерянная фортуна, и ее разбитый взгляд моргал себе присунуть первой же иномарке на пустыре, где свят рассвет и очень яркий сжирает свет всех нас, спустя дециллионы лет на том же пустыре встречающих рассвет. я помню свои ноги, как электрические провода, что пропадали в сумраке дорог, и как ржавевшая вода во фрезовых глазах текла средь нас, и в мирозданье мрачном, прозрачном и невзрачном на ледяной траве, когда существовать скверней, чем умереть, передавали мы друг другу к горлу разбитое в беззвучье горло небо без космоса, грудь без души, в венах не кровь, а биты. кровоточащим голосом кто-то пел:

"...распей со мной, согрей собой, облей меня своей слезой..."

помню музыку мелодичней и глубже в физике фар и падении света, у тебя болела голова от этих жемчужен, тебе хотелось петлю поуже, чтоб затянуть потуже, - то звуки нашего завета, в котором зыбили одной волной ответы: вся истина в погибели. и в лице твоем исчезает благоразумие, изведав наши мили, - это потенциал всего безумия, что в нас рожден был от бессилия. это якорь - что нечего терять и что тебя больше нет. и придет рассвет, разъедая район, знавшийся болью и худобой - чтобы сквозь зеркало разглядеть в три ноль ноль простую тварь окруженную пустотой.