Улицы

наши ноги бегут ко злу, ступни, порождающие цветочные луга, спешат на пролитие крови; красные маки, кровь буявая, неба утешней, чище росы, хоть и даны те, подобно нам, из бездны вышедшим, в жертву для мира. я несчастен и истаеваю с юности, я передаю тебе ужасы, что нес на себе, когда прикасаюсь ножом к плоти твоей; края раны расходятся, как лепестки, сворачиваясь, и глубина тела лестного чиста, будто простыни девственницы. твоя кожа пульсирует, покрываясь томным закатом и запахом перца. однажды я покажу тебе плоть, из которой не истечет ни капли. я изнемогаю. в сердце моем - омежник шафранный, сардоническая ухмылка, гомерический смех, предреченный Гомером, смерть мне - улыбка, что отражается в зеркале. надо мной прошла ярость, устрашения сокрушили меня, я ожидал, что внизу будет похоть, что будет шелк огня и уроборос испепеленный, что пламя сожрет меня заживо, я ожидал, что там будет запах, что я буду плакать, но всякий день окружают меня, как вода: облегают меня все вместе, ведь, сокрушенный, я продолжаю падать. кожа моя тоже была бланжевая, да расцветала, благоухая, лилия, отгораживая меня от голи нищей с кожей замшелой, но, оскверненная шерстью овечьей и жиром свиней, она начала броснеть. карабкаясь вверх, надсадно дыша, я оглянусь и следа не найду от руки человеческой, о, яма, полная грязи, в которую кинули нас, да в которой ни крокодильей пасти, ни кожи младенцев, ты ночь каждую, мрачную и минорную слышала тихое: пусть стану я этой пылью, гневной рукой, пусть стану стеной, и грязью, и птицей, и небом мне ненавистным, пусть стану водой, что смывает мне путь, себя пожирая, пусть падалью стану, ночью и ямой, ежели нет меня. я греха человек, сын погибели, истина моя - в месте тления? посмотри на меня, растленного, это - прекрасный венок для головы моей и украшение для шеи моей. глаза наши, что не можем закрыть, чего те не знают; себе утешенья иль человеческого прощенья? лилии, оскверненьем замшелые, когда я засну, то не открою свои глаза, прозрею и буду петь о бездоннице, в которой не увидать зорницу, но денница в руке моей, греет ладонь, ее не сжимаю, она - сердца моего росток, хоть и с днем исходящим пропадает десница во тьме, в тень обращаясь, а после и в прах. расхищения, пропажи, вопли на улицах наших, ветра нет, да бруя мощна, то море бушует, кипит, пузырясь, и бельки ступни омоет, поцелуев нежнее. но премудрость возглашает на улице, песнь голос рождает: ветер разносит с лица земли, пустой и безвидной, пепел и прах. куда несут нас ноги, обескровленные? будут звать меня, и я не услышу; с утра будут искать меня, и не найдут.