Улицы

изнасилованные подростки видят на горизонте, где нет места людности стаю грачей, этих плешивых, лаченых птиц, пожирающих пшеничный обрыв нашей юности. черные точки, мелькающие в боковом зрении, переходящие трассу десяти пространственных измерений, преследуют их в огнях свистающей магистрали и в терпком запахе алкогольной весны сутулые, изуродованные сущности нетленной аномалии с тяжелыми костями и взглядами массой ядра гиперновой звезды, весят, как капля с наперсток по ломкой наружности, — капля крови, пролитая на французских переулках в день восстания и смерти нашей юности. кварталы, которые не обойти и в девять ночей, сменяясь, шелестят, будто новенькие купюры. земли погрязли в инфицированном воронье с серебром во рту и зелеными под второй кожей их вздутой груди с нашивкой на кожзаме «лавровый паладин», но наши грудины далеки от них, — они ближе к бесплодной и жилистой Нут, — на них произрастают, разрывая покровы, подсолнухи, они прорывают грязь и шлам водосточных труб, которые заменяли нам кровеносные маршруты полные ухабов, перекрытий, мазута. в наших ртах закат, под второй кожей — пустота, не тронутая ни солнцем, ни ветром, чтобы не образовать зиготу, — огни магистрали оказались огнями с болота, в меланхоличном благоговении мы смотрим вперед, мы смотрим вперед, мы смотрим вперед, мы видим знамение