Дом с яблоневым садом

Семьдесят восьмой район Руконгая был довольно-таки гиблым местом. Жители белокаменного Сейрейтея, скрытого от посторонних глаз высокими каменными стенами, всесильные шинигами, отпрыски богатых и знатных семей, богачи и прочие счастливцы, презирали и ненавидели обитателей Инузури. Жители семьдесят девятого и восьмидесятого районов тихо им завидовали потому, что даже Инузури после их собственных районов, мог показаться спокойным и светлым местом. А сами обитатели Инузури просто старались здесь выжить. Видимо, небеса наградили местных жителей необычайной стойкостью к любым невзгодам и неурядицам, а ещё удивительной жаждой жизни. Конечно, только тех, не погибал в первый же год своего пребывания в этих, давно забывших что такое счастье, местах. А погибали очень и очень многие. Смерти были тут настолько обыденным делом, что невозможно было даже представить себе рыдающую вдову или скорбящего вдовца. Ну умер муж, и что тут такого? У других тоже умирают, она-то ведь ещё пока жива, а значит ушел один — придёт другой. Тут к подобным вещам относились с поистине философским спокойствием. Да и высокой культурой и выдающимся интеллектом тут основная масса местных жителей не отличались. Людей, зарабатывающих себе на жизнь честным трудом тут было днём с огнём не сыскать. Разве что некоторые содержали небольшой огородик в десять — пятнадцать дзё около дома, да и то не стоит даже надеяться, что там выращивали овощи для стола. Кому они тут нужны, когда всё вокруг буквально пропитано духовными частицами, а организм вполне способен свободно и в нужных ему количествах впитывать их сам. А те несчастные, которые испытывали чувство голода и которым всё же требовалась пища, долго тут не выживали. Нет, эти куцые огородики нужны были совсем для другого, тут выращивали самый ходовой товар: табак, а некоторые особенно предприимчивые умудрялись выращивать и кое-какие запрещённые растения. До властей отсюда далеко и подобные вещи продавались тут почти что открыто. Уважаемыми людьми считались местные лавочники, так сказать, самой высшей кастой по местной иерархии. И самыми-самыми среди них были те, кто держал винные и табачные лавки, поставлявшие дурное пойло, гордо именующее себя вином или же саке и самокрутки с самым дешевым местным табаком, весь же сортовой табак увозился и продавался далеко за пределами района, там где за него могли дать нормальную цену, тем самым обеспечив хорошую прибыль продавцу. А вот торговцы питьевой водой, наоборот, считались по местным меркам не особенно важными птицами, да и этот бизнес особо высокой прибыли не приносил, зато был почти безопасным и их доход ни от чего не зависел. Все местные источники воды были настолько загажены, что пить из них можно было считать изощрённым видом самоубийства. И все те, кто не желал умирать от холеры среди своих рвотных масс, вынуждены были ежедневно обращаться к торговцам водой. Но самыми крутыми ребятами тут слыли даже не вышеперечисленные, а те, кто зарабатывал себе на жизнь грабежами и заказными убийствами. Может, среди них и не было каких-то особенно изощрённых и способных, но зато тут всегда можно было нанять шайку головорезов по вполне сходной цене и как бы ни фыркали жители более благополучных районов, если требовалось решить самые тёмные и щепетильные проблемы, то все они обращались именно сюда. Хотя всегда можно было найти и совсем уж отчаянных, которые нанимали совсем уж за гроши жителей семьдесят девятого и восьмидесятого районов. Конечно, в этом был некоторый смысл, например, это позволяло в значительной мере сэкономить деньги даже в сравнении с бандами Инузури, но вот повышало риск быть убитым этими же наёмниками, которым в сущности не было особой разницы, кого именно им убивать ради денег. А что надо крутым парням, у которых есть деньги? Алкоголь, наркотики, курево и согласных на всё девок. Вот чего-чего, а этого добра в Инузури было навалом. Особой популярностью пользовался местный бордель «Ночные огни». Все знали, что именно там самые молодые и свежие девки. И что у них даже свой собственный врач имеется, который раз в месяц осматривает всех «жриц любви» на предмет «дурных болезней». Если таковые находились, то девку просто выкидывали на улицу, а потом её подбирали другие, куда более дешевые бордели. Но и вход в «Ночные огни» был открыт далеко не для всех, да и выпивка там стоила в разы выше, чем во всех остальных подобных местах. Даже при этом от клиентов не было отбоя. Всем остальным приходилось довольствоваться множеством более дешевых заведений, а у кого и на это не было денег, снимали совсем уж пропащих девок в дешевых и заблёванных барах. Болезни расползались по Инузури со скоростью поветрия и увидеть на улице человека с безобразно гноящейся дырой вместо носа было совершенно обыденным явлением. А ещё здесь был детский приют для маленьких сирот, оказавшихся тут без родителей или других родственников. Содержалось сие заведение на ежемесячные пожертвования разнообразных меценатов из благополучных районов Руконгая. Жители Сейрейтея предпочитали более выгодно вкладывать свои денежные средства. Но как и всё в этом проклятом небесами месте, даже это благое начинание приобретало вид весьма уродливый и жуткий. Те гроши, которые предполагалось тратить на содержание и обучение детей-сирот, разворовывались столь регулярно и многократно, что собственно на детей не оставалось ровным счётом ничего. Приютские дети, пожалуй, были самыми обездоленными из всех здешних обездоленных. Вечно неодетые и замерзающие, они постоянно норовили оттуда сбежать и прибиться к ватагам уличных беспризорников. Их ловили и водворяли на место, но они, доведённые до отчаяния, снова и снова сбегали в поисках хоть немного более лучшей доли. Одной из таких, сначала приютских, а за тем уличных беспризорников была девочка по имени Рукия. Совсем крохой её подбросили к самым дверям одной из относительно обеспеченной, в понимании местных жителей, семьи. Но им лишний ребёнок оказался совершенно ни к чему и девочка была торжественно передана под опеку приюта. Однако малышка, получившая имя Рукия, оказалась довольно-таки стойкой и даже там она сумела выжить. Рукия росла, а вместе с ней росла лютая ненависть к этому богом забытому месту. Смышлёная девчушка быстро сообразила, что если хочешь жить, то от сюда нужно уносить ноги. И при самой первой возможности так она и сделала. Умная от природы, она смогла уйти от искавших её попечителей, для которых каждый ребёнок обозначал дополнительные пожертвования. И на улице она тоже не погибла. Довольно долго скитаясь по Инузури, она научилась добывать себе средства на воду и одежду мелким воровством. На эти же жалкие гроши она умудрялась покупать себе простенькую пищу, которую всё же можно было тут приобрести. В отличии от остальных детей, она остро в ней нуждалась и чем старше она становилась, тем сильнее ощущала голод. А потом Рукия прибилась к одной из самых крупных шаек местной уличной ребятни. Впервые у неё появились друзья. Если в приюте каждый был сам за себя, то тут они всё делали вместе. Все их удачи и сокрушительные провалы делились на всех, они были опорой и поддержкой друг для друга. Горе или радость каждого из них очень быстро становилась всеобщим достоянием. Пожалуй, тут Рукия была по — настоящему счастлива. Из всех ребят особенно сильно близкие отношения связали её с двумя: высоким для своего возраста красноволосым мальчишкой по имени Ренджи и тихой незаметной как мышка, светловолосой девочкой по имени Хана. Хана была очень скромной и спокойной, Рукия считала, что это имя как нельзя лучше ей подходило, о чём ей периодически и сообщала, а Хана только застенчиво улыбалась в ответ. А вот Ренджи был совсем другим. Там, где был он, всегда было шумно и весело. Он часто подшучивал над Рукией, но сам же и старательно опекал ей от подобных выходок со стороны других детей. А ещё он точно так же, как и Рукия, был всё время голоден. Это был самый светлый и, к сожалению, очень короткий период в её жизни. Все вместе, включая скромницу Хану, они устраивали набеги на лавки торговцев водой и сладостями. Иногда Ренджи организовывал совершенно чудесные вылазки на берег реки, где каждый из них мог вволю накупаться, выстирать свою одежонку, а ещё там можно было наловить рыбы, пожарить её на костре и наесться до отвала. Это была их жизнь, злая и жестокая, но никакой другой у них не было.