Неделя дазацу: день первый. Жестокость.

      Было больно, холодно и мерзко. Совсем как тогда, совсем как в приюте.       — Ты хороший, — тихий нежный шепот. — Ты сильный. Покажи мне свою силу. Покажи, покажи.       Нож вонзился под ребра. Ацуши вскрикнул охрипшим голосом — давно устал кричать — дернул руками в наручниках, и невольные слезы скатились по щекам. Осаму покрутил ножом, заставляя боль расцвести горячим острым цветком прямо под сердцем, желая проникнуть туда, под самую кожу, и остаться навсегда-навсегда. Накаджима был благодарен — нож не тупой и не ржавый, даже стерильный, мысль об этом немного успокаивала. Дазай заботлив в своей жестокости. Что за ужасный человек.       — Умничка, — проговорил мужчина и едва коснулся губами его холодной щеки. — Ты такой хороший мальчик, мое маленькое темное солнце.       Ацуши всхлипнул и заплакал громче, опустив голову, он почти рыдал, но кое-как сдерживался от истерики, крепко сжимая пальцы в кулаки, царапая ногтями ладони до крови.       Он долго шел с болью рука об руку. Он привык к унижениям, привык к оскорблениям, но Осаму отчего-то говорил такие приятные слова, какие обычно говорят своим любимым, целовал и обнимал, нередко умывал после очередного акта насилия и кутал в одеяло в своей постели, шептал нежности, мягко перебирая руками его пушистые пепельные волосы. Ацуши заслуживал смерти, жалкое отродье, не имел права на жизнь: только напрасно занимал место, за зря тратил кислород, но заслуживал ли он этих слов, этих ласковых осторожных прикосновений?       Спящий внутри Тигр ненавидел Дазая. Он яростно рычал и, честно говоря, давно бы набросился на него и истерзал бы в клочья, разбросал бы его внутренности повсюду, вцепился бы зубами в черное гнилое сердце, причинившее Накаджиме столько боли, но он не мог шевельнуться под ласками Неполноценного, не мог возразить на пинки и переломанные с любовью лапы. Тигр мог только мяукать по ночам как котенок, когда тело хозяина оставляли наконец в покое, и зализывать его раны, лечить, чтобы тот смог увидеть новый день.       Иногда парень не мог вспомнить собственного имени.       — Ацуши, — неизменно напоминал Осаму, зацеловывая освобожденные истертые металлом запястья. — Мой милый любимый Ацуши.       С опухшим лицом, бесконечными пятнами кровоподтеков по телу, порой с торчащими наружу костями — Дазай любил разрезать податливую плоть, выворачивать ребра и украшать их полевыми цветами, любуясь, вести губами по бедрам, пачкать окровавленными пальцами белое бледное личико.       — Глотай. Станет легче.       Он запихивал ему в рот целую горсть таблеток, и легче действительно становилось. Беспамятство, бессознательность, смерть — это намного легче, чем отчаянная бессмысленная борьба.       — За... чем... — шептал парнишка на грани забытья, а в ответ получал такую теплую улыбку, что невольно засматривался и не мог отвести взгляда от чужого красивого лица, окропленного кровью, расслаблялся в своих хрупких иллюзиях, пытался найти себя в своем собственном помутненном разуме.       «Я могу быть твоим и без этих мучений», — думалось ему.       Но Осаму молчал, не отвечая на вопрос, будто тот был риторическим, все улыбался, целовал плоский живот, покрытый запекшейся кровью, и ждал одного лишь: «Я хочу быть твоим».       Накаджима страдал. Щеки не просыхали от слез, голова раскалывалась, будто череп раздробили в мясорубке и вернули на место; парень с трудом мог дышать, но он не отказывался от таблеток, не отказывался от объятий и жался к чужому горячему телу, что так ласково сжимало его в своих руках. Дазай целовал его губы, поглаживал по щеке, усевшись прямо на полу, в его крови, а рана под ребрами потихоньку стягивалась, заживала медленно и мучительно. Ацуши ронял редкие слезинки, но все прижимался, целовал в ответ и дрожал — на душе было гадко и противно, однако невесомая легкая нежность горячила сердце, зарождала внутри что-то до омерзения теплое и приятное, греющее саму душу.       — Не уходи, — прошептал он, сжимая пальчики на испачканной красным рубашке.       Накаджима боялся остаться один. Боялся холодной одинокой ночи, боялся демонов, спрятавшихся по углам его израненной душонки, но выбирать себе компанию он не мог — рядом был только Осаму, любящий и нежный, жестокий и пугающий. Ацуши больше никого и не знает, может, даже не помнит, может и сам не хочет вспоминать, но факт оставался фактом: Дазай — центр его Вселенной, его молчаливая Луна и горячее Солнце, его Мир, его Все.       — Останься, — слезливо попросил он, но имел в виду «остановись» — Осаму знал, слышал это в его голосе, читал по заплаканным янтарным глазам, отливающим лиловым во тьме, таким же темным, как многочисленные синяки и редкие засосы.       Но мог ли он остановиться? Он видел его насквозь, заглядывал внутрь в самом что ни на есть буквальном смысле: глядел на отчаянно пульсирующее под ребрами сердце, на вздымающиеся легкие, порхающие, как пойманная в руках бабочка, на свисающие ленты кишок и болтающийся розовый желудок. Ацуши был без сознания, а Тигр отчаянно боролся, не позволял умирать, шипел озлобленно и обессиленно. Как приятно было вскрыть грудную клетку и коснуться бьющегося сердца губами, как приятно было сломить стойкого Тигра и поставить его на место одним лишь поцелуем.       — Конечно, — ответил Дазай, безбожно солгал, но крепко прижал к своей груди и зарылся пальцами в его волосы. Бедный измученный мальчик, разбитый, сломленный. — Я уничтожу тебя и возрожу из пепла. Я соберу тебя по кусочкам. Я буду рядом.       Нервная дрожь пробежала по белым замерзшим плечикам.       — Спаси меня, — неслышно прошептал Накаджима и прикрыл глаза, вновь начиная всхлипывать. — Спаси.