Вдох-выдох

Дирк открывает глаза, морщится от боли в заживающем плече, жмурится: яркий дневной свет проникает в окно палаты, заполняя пространство белым. Этот цвет раздвигает стены, размывает границы комнаты. Такой холодный и стерильный — он поглощает все звуки и вызывает иллюзию невесомости. Дирк не любит больницы. Они вызывают у него непрошеные воспоминания о времени, проведённом им в Чёрном Крыле. Босые ступни, ледяной пол, запах антисептика и сильные руки, подхватывающие его под локти. Его ведут через длинный коридор — такой же белый и холодный. Пустой. Вдох-выдох. От собственного дыхания закладывает уши, и кажется, что это последний живой звук в этом насквозь оглохшем мире. А затем комната, которую невозможно открыть изнутри: вместо стен — затонированное стекло, по другую сторону которого сидят люди. Целый штат высококвалифицированных учёных в белых халатах, лишённых имён и малейшего чувства сострадания. Он не видит их, но ощущает на себе их внимательные взгляды, и когда незнакомый мужской голос, доносящийся из динамика, учтиво просит его снять робу, ему хочется расплакаться — громко, беспомощно, навзрыд. — Пожалуйста, не надо… — Объект Икар, повторяю, снимите свою робу, — снова произносит искаженный динамиком голос. Свлад всхлипывает и начинает раздеваться. Ему совершенно не за что спрятаться: здесь только он и огромная штуковина, похожая на саркофаг. Позже он узнает, что у этой штуковины (как и у всего в этом мире) есть своё название — камера сенсорной депривации. Еще позднее поймет, что люди довольно просто дают названия даже самым жутким вещам, тем самым оправдывая и отчуждая нанесённый ими урон. Эта камера обеспечивает полное отсутствие света, звука и запаха, она содержит солёную воду высокой плотности, которая выталкивает тело и не дает ему погрузиться обратно — это новое усовершенствованное устройство, созданное специально для того, чтобы фиксировать импульсы его мозга. Людям в белых халатах очень важно понять, как работает его мозг, чтобы расшифровать сигналы, посылаемые остальным органам чувств и указывающие объекту необходимое направление. Люди в белых халатах очень заинтересованы объектом Икар, но никто не интересуется Свладом. Вдох-выдох. Прошло много лет, а он по-прежнему помнит это так точно, словно это было вчера. Дирк смотрит, как лекарство разбивается на капли. Кап, кап, кап. Это даже не звук — лишь воспоминание о нем. Лекарство льется по прозрачной трубке, проходит через иглу и вливается в вену. Дирк закрывает глаза, чувствуя, как прохладный лекарственный раствор остужает кровь, снимая тянущую боль в раненом плече. Внутри него, медленно разгоняясь, циркулирует жизнь. И, наверное, это хорошо, это должно быть хорошо: ведь он разгадал загадку и совсем скоро будет снова готов встать на ноги, но… Мысли начинают буксовать, с трудом прорываясь через тормозящую их преграду. Он спрашивает себя: зачем ему вставать на ноги, если в единственном месте, куда бы он хотел пойти, его больше не ждут? И этот вопрос похож на подлую подножку. Ряд наконец-то выстраивается: место, хорошее место, место, куда можно вернуться, дом, Тодд. Ох, Тодд. Дирк жмурится, ощущая, как глухая боль резонирует где-то в районе грудной клетки. Вдох. Вдох. Вдох. Он сбивается с ритма. Если выдохнет — заплачет. Если заплачет — уже не остановится. Всё возвращается к изначальному — он снова один, и кажется, что это одиночество — он сам. Ты — это всегда ты, кажется, именно это сказал им на прощание Патрик Спринг. И всё, что он может сейчас — принять это как данность. В конце концов, он сделал всё, что было в его силах: он старался быть хорошим другом, он правда очень-очень старался, но, похоже, этого оказалось недостаточно. В его палате нет цветов, шариков и открыток с пожеланиями о скорейшем выздоровлении. Вокруг него только белые стены и горький запах лекарств. — Иногда ты готов отдать другому человеку всё, что у тебя есть, но потом оказывается, что твое всё — совсем не то, что было нужно. — Так бывает, милый, — отвечает ему медсестра с уставшими, но добрыми глазами, она меняет лекарство в капельнице, проверяет давление, температуру, пульс. Сделав всё необходимое, она на минуту останавливается у его койки, проводит рукой по лицу, зачесывает назад челку, обнажая высокий бледный лоб. — Поспи, ты очень устал. — Но я правда старался, я так старался, так… — язык заплетается, веки тяжелеют. Лекарство начинает действовать, путая мысли и не давая им сложиться в нормальные связные предложения. — Я знаю, милый, я знаю. Ты молодец, ты сделал все, что мог, а теперь отдыхай. И Дирк послушно кивает, позволяя лекарству утянуть его в мягкие убаюкивающие объятия. Он видит сны, прекрасные сны, в которых нет белых стен, нет боли и разъедающего изнутри чувства сожаления. Там только тепло, мягкий свет лампы и такое знакомое дыхание на щеке. Почти всю следующую неделю Дирк спит. Он спит практически всё своё свободное время, которого стало вдруг до обидного много. Его сны похожи на потрясающее теплое одеяло: приятная синтепоновая тяжесть, из-под которой невозможно выбраться. В этих снах он попадает в идеальное место — в свой собственный дом, которого у него никогда не было. В место, где его всегда ждёт кто-то особенный. — Тодд, — детектив шепчет его имя во сне, не зная, что в этот самый момент дверь в его квартиру осторожно открывается, и тот, кто стоит на пороге, вздрагивает от странного ощущения. — Дирк? — Тодд оглядывается по сторонам. — Ты здесь? Собственный вопрос тонет в чуткой тишине пустого дома. Тодд качает головой: какая глупость. Здесь же никого нет, и Тодд знает это совершенно точно, но откуда тогда это непонятное ощущение…словно: — Я вернулся домой, — Тодд удивляется этим невольно вырвавшимся словам, его взгляд падает на нечто знакомое, выделяющееся ярким и приковывающим внимание пятном среди остальных вещей — на диване лежит жёлтая куртка Дирка. Тодд улыбается и кивает собственным мыслям: — Да. Я вернулся.